Часть 1

      Серебристые волосы Келуса, подсвеченные тусклым светом салонных ламп, мелькнули в дверном проеме. Он собирался рухнуть на койку, измотанный днем, но замер. На застеленной серым покрывалом кровати сидел Пом-Пом. Его массивные кроличьи уши были безвольно опущены, а синие глаза, обычно такие бодрые, смотрели в пол. Шляпа-свинка лежала рядом, и без нее проводник казался уязвимым и маленьким. — Пом-Пом? — голос Келуса прозвучал тише, чем он планировал. Проводник вздрогнул, но не поднял взгляд. Его серо-белый мех будто потускнел. — Келус. — Голосок был лишен обычной игривости. — Пом-Пом… извиниться пришел. За Март 7 и за свой побег. Келус медленно прикрыл дверь. Он подошел и присел на корточки перед сидящим на краю кровати существом, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Со мной-то за что? Пом-Пом наконец посмотрел на него. В его голубых глазах бушевал настоящий ураган из обид, усталости и чего-то глубоко запрятанного. — Потому что Пом-Пом слушает тебя. Слушает твои шаги по коридорам, твой смех с остальными. — Один из его ушей дрогнул. — Пом-Пом здесь, всегда здесь. А ты… вы все уходите. Видите звезды, миры. А Пом-Пом только слышит рассказы. Он говорил с непривычной для себя прямотой, и каждое слово было похоже на шестеренку, соскочившую с привычного места в его упорядоченной вселенной. Келус, не раздумывая, протянул руку в черной перчатке без пальцев и осторожно положил ее на голову Пом-Пома, чуть выше повязки на ухе. Мех был невероятно мягким. — Мы всегда возвращаемся. Это наш дом. Ты — наш дом, Путеводник. Прикосновение будто сломало какую-то дамбу. Крупная дрожь пробежала по маленькому телу. Пом-Пом потянулся вперед, и его мордочка уткнулась в складки черной куртки Келуса. Он не рыдал, просто тихо вибрировал от долго сдерживаемого напряжения. — Не уходи, — прошептал Пом-Пом в ткань, и его голос звучал так, будто он просил не о нескольких часах, а о вечности. Тишину нарушил лишь гул колес и сдавленный всхлип Пом-Пома, уткнувшегося в его грудь. Келус не отнял руку, продолжая медленно водить пальцами в перчатке по мягкому меху за ушами проводника. Это было интимнее любого боя, уязвимее любой раны. — Я здесь, — голос Келуса звучал низко, заполняя пространство вагона. — И никуда не денусь. Пока не позволишь. Пом-Пом оторвался, его голубые глаза, блестящие от влаги, были невероятно близко. Мех на мордочке был влажным от слез. — Обещаешь? — его шепот был горячим и требовательным. Вместо ответа Келус наклонился. Он чувствовал, как его собственное дыхание сбивается. Его губы коснулись не рта, а переносицы между влажными глазами — легкое, почти невесомое прикосновение. Пом-Пом замер, а затем издал тихий, сдавленный звук, похожий на жалобный писк. Его маленькие лапки в перчатках вцепились в подол куртки Келуса, цепко, словно боясь, что его оттолкнут. Келус почувствовал легкую дрожь в собственных руках. Он не планировал этого, но теперь отступить было невозможно. Его пальцы скользнули ниже, коснувшись основания длинного уха Пом-Пома, где мех был особенно нежным и чувствительным. Проводник вздрогнул всем телом, и его нос чутко дрогнул. — Ке-Келус… — его имя на устах Пом-Пома прозвучало как молитва и вопрос одновременно. Он уловил смесь страха и сияющего ожидания в этом взгляде. Это был опасный путь, но Келус уже ступил на него. Он медленно провел большим пальцем по влажной шерсти на щеке, следя, как зрачки Пом-Пома расширяются, отражая его собственное потемневшее лицо. Воздух стал густым и сладким, пахнущим слезами и пылью звездных путей. Язык Келуса провёл влажную, жгучую черту по тончайшему хрящу, и Пом-Пом взвыл. Не крик, а сдавленный визг, в котором смешались шок и немыслимое облегчение. Его бедра дёрнулись вперёд, грубо, неловко, прижимаясь к напряжённой мышце бедра Келуса. Вся его дисциплина, вся стальная выдержка проводника рухнула, рассыпалась под натиском этого простого, животного прикосновения. — Вот так, — хрипло выдохнул Келус прямо в промокшее ухо. — Вот кто ты есть. Ничего больше. Его перчатка со скрипом расстегнула верхние застёжки комбинезона, и холодный воздух, смешавшись с пылким дыханием, обжёг кожу Пом-Пома. Ладонь Келуса, шершавая и огромная, зашла под ткань, охватила выгнутую дугой спину, почувствовала, как каждый мускул там напряжён до дрожи. Он не ласкал — он захватывал. Помечал. — Келус… — имя сорвалось с губ Пом-Пома стоном, мольбой и обвинением одновременно. — Молчи. Губы Келуса нашли его горло, чуть ниже линии челюсти, и сжались в поцелуе, который обещал оставить синяк. Пом-Пом откинул голову, подставляя новую кожу, его маленькие коготки впились в плечи Келуса, цепляясь, как утопающий. Мир сузился до точки — до этого вагона, до стука колёс, до тяжёлых рук, разрывавших его на части, чтобы собрать заново — уже другим. Дыхание Келуса стало глубже, горячее. Он отодвинулся на волосок, и его глаза, тёмные, как выгоревший уголь, поймали взгляд Пом-Пома. — Ты дрожишь, — констатировал он, и в голосе его не было насмешки, лишь плотоядная констатация факта. Его рука скользнула ниже, между их телами, ладонь легла на низ живота Пом-Пома, прижимая его ещё сильнее к себе, ощущая через ткань комбинезона его возбуждение — настойчивое, требовательное. Этот простой жест был вопросом и приговором одновременно. Не требовалось слов. Ответ Пом-Пома был написан всем его телом — судорожным движением бедер, поддавшимся навстречу ладони, выгнутой в арку спиной. Тихий, оборванный стон вырвался из его горла, когда пальцы Келуса нашли выпуклость застежки комбинезона. — Покажи мне, — голос Келуса оборвался, низкий и охрипший. Он не просил, он диктовал новые правила этой вселенной. — Покажи, как ты скучал. Дрожащие лапки Пом-Пома ухватились за его запястье не для того, чтобы остановить, а чтобы прижать сильнее. Кнопки расстегнулись с тихим щелчком, обнажив полоску нежного серо-белого меха на животе и ниже. Воздух паровоза, пахнущий маслом и металлом, коснулся горячей кожи, и Пом-Пом вздрогнул. Келус замер на мгновение, изучая взглядом открывшуюся ему уязвимость. Его перчатка мягко легла на плоский живот, ощущая судорожные вздохи. Он медленно двинулся ниже, и Пом-Пом резко вдохнул, когда шершавая ткань коснулась его возбуждения, уже полностью освободившегося от стесняющей ткани. — Вот он, — прошептал Келус, сжимая его в ладони, чувствуя, как тот пульсирует. — Твой немой крик. Твоя тоска. Он начал медленные, размеренные движения, изучая каждой мозолистой подушечкой пальцев каждую реакцию. Хриплый прерывистый вой вырывался из Пом-Пома с каждым движением. Его уши бессильно упали на подушку, глаза закатились. — Ты… ты правда останешься? — выдохнул Пом-Пом, его сознание уже плыло, цепляясь за последнюю соломинку. В ответ Келус наклонился и взял его в рот. Горячее, влажное тепло обрушилось на Пом-Пома, и мир взорвался белым светом. Его коготки впились в простыни, спина оторвалась от койки. Келус не торопился, его язык обводил упругий нервный бугорок, а губы сжимались у основания. Вкус был соленым и острым, совершенно чуждым, но Келус погрузился в него с тем же упорством, с каким рубился с чудовищами. Его свободная рука зажала бедро Пом-Пома, крепко, почти до боли, заземляя его в этом шторме. Звуки, которые издавал проводник, были уже нечеловеческими — визг, переходящий в рычание, сдавленные мольбы на забытом языке Астрогончего Экспресса. Келус чувствовал, как тело под ним натянулось как тетива. Он ускорил темп, и Пом-Пом крикнул, коротко и отчаянно, перед тем как кончить ему в рот судорожными толчками, дрожа всем своим маленьким существом. Отстранившись, Келус смотрел, как проводник беспомощно бьется в конвульсиях наслаждения. Он медленно провел тыльной стороной ладони по своим губам, не отрывая темного, тяжелого взгляда от Пом-Пома. — Я поймал тебя, — тихо сказал он. Теперь бежать было некуда. Тишину вагона нарушал только прерывистый, влажный звук и хриплое дыхание. Келус опустился на колени перед койкой, его огромная фигура отбрасывала на Пом-Пома полную, поглощающую тень. На языке все еще горел солоноватый вкус, и он медленно проглотил, не сводя глаз с дрожащего проводника. — Твоя очередь, — голос Келуса был грубым наждаком, скользящим по нервам. Его рука потянулась к пряжке своего пояса. Пом-Пом замер, его взгляд, затуманенный высвобождением, упал на мощные руки, расстегивающие ремень, на выпуклость, явственно проступающую сквозь грубую ткань брюк. Он не заставил себя ждать. Келус накрыл его собой, втиснув между своим телом и стеной вагона. Холод металла впился Пом-Пому в спину. Келус вошел в него одним долгим, безжалостным движением, разрывая напряженную тишину сдавленным криком Пом-Пома. Движения были неумолимы, как стук колес по рельсам. Каждый толчок вгонял Пом-Пома глубже в железную стену, каждое отступление заставляло цепляться за широкие плечи Келуса. Тот не целовал его, только смотрел в глаза, и в этом взгляде была обещание — это не забудется. Это станет шрамом. Ритм ускорялся. Пом-Пом чувствовал, как внутри него снова закипает волна, острая и невыносимая. Его ногти впились в кожу Келуса, оставляя красные метки на смуглых плечах. Рычание, низкое и победное, вырвалось из груди наемника прямо перед кульминацией. Он впился зубами в стык шеи и плеча Пом-Пома, закрепляя свою победу, и оба рухнули в бездну, сметая последние границы.