Часть 8

Как я и предполагал, вчерашний митинг произвёл фурор. Даже можно сказать — он превзошёл ожидания. Утро началось с того, что я не выспался, но всё равно улыбался. Но сначала плохие новости. Полиции стало больше. Я заметил это сразу, как только вышел из убежища. На углу обычной улицы, где раньше торговали пирожками, теперь стояли двое в серых мундирах. Они не прятались. Смотрели в упор. Один из них держал в руке планшет, другой — кружку с чаем. Делали вид, что просто отдыхают. Но я видел, как их глаза скользили по каждому прохожему. Не настолько много, чтобы мешать — но достаточно, чтобы чувствовать напряжение. Как в бане, где слишком сильно натопили: душно, но не открыть окно. Патрули в наших кварталах появлялись каждый час. Маги металла больше не просто проходили мимо — они останавливались. Вглядывались. Запоминали. Я чувствовал их взгляды на затылке, когда шёл по улице. Оборачивался — они отводили глаза. Но через минуту смотрели снова. Они не прятались. Они хотели, чтобы мы знали: за нами следят. Газеты с нашим митингом захлестнули город — ядовитой волной, от которой не спрятаться. Утром я купил все, что нашёл у лотка на углу. Продавец, толстый мужик с красными от холода щеками, глянул на меня мельком. — Пять штук? Серьёзно? Ты их читать-то будешь? — Буду — сказал я, протягивая монеты. Он пожал плечами, завернул газеты в серую бумагу. Я отошёл к стене, прислонился к холодному кирпичу, развернул первую. «Незаконный митинг перед мэрией. Полиция предотвратила беспорядки». Я усмехнулся. Предотвратила? Они даже не начали. Вторая: «Бунтовщики или борцы за права?» Третья: «Совет впервые за десять лет вносит изменения. Что дальше?» Это уже интересней. Четвёртая: «Требования уравнителей: чего они добиваются?» Пятая: «Амон — лидер или марионетка?» Я прочитал каждую. От корки до корки. Где-то усмехался, где-то злился, где-то просто откладывал в сторону и смотрел в небо, собираясь с мыслями. Большинство газет поливали нас грязью. «Нарушители порядка», «подстрекатели», «опасные элементы». Кто-то называл нас бунтовщиками, кто-то — сумасшедшими, кто-то — жертвами пропаганды. Одна газета вышла с заголовком: «Угроза национальной безопасности?» Я чуть не рассмеялся вслух. Какая угроза? Мы вышли с плакатами, а не с оружием. Но в некоторых были и правки. Маленькие, почти незаметные. Строчка в конце третьей страницы: «Впервые за историю Республиканского города совет открыто внёс изменения в пользу немагов». Одна фраза. Две. Но они были. В других — комментарии членов совета. «Мы не пойдём на поводу у хулиганов». «Требования уравнителей необоснованны». «Совет действует в рамках закона». «Любое мнение должно быть услышано. Но в цивилизованной форме». И ещё один заголовок, от которого в горле пересохло: «Амон набирает армию? Члены совета встревожены». Армию. Я закрыл газету, убрал во внутренний карман. Вдохнул холодный воздух. — Если они боятся — сказал я вслух. — Значит, мы делаем всё правильно. Хорошие новости Людей становилось больше. Они шли не толпами — ручейками. По одному. По двое. Останавливались у входа в убежище, оглядывались, переминались с ноги на ногу. Потом делали шаг — и спрашивали: «Это здесь? Куда записываться?» Я стоял у окна и смотрел на них. Каждый раз, когда новый человек переступал порог, я чувствовал что-то вроде тепла в груди. К вечеру Лейтенант принёс сводку. — Сорок три человека за один день — сказал он, положив лист на стол. Я присвистнул. — Сорок три? — Сорок три. Я пересчитал три раза. Я взял список. Новые имена. Новые лица. Кто-то из порта, кто-то из мастерских, кто-то из лавок. А ещё была газета Сиро. Он перегнал меня этой ночью. Перед рассветом в дверь постучали — я открыл, и на пороге стоял человек, замотанный в шарф так, что видны были только глаза. — Не узнал? — Он откинул капюшон. Сиро. Уставший, с красными от недосыпа глазами, но довольный. — Зато народ узнает. Держи. Он сунул мне в руки пахнущую типографской краской газету. Тонкую, в четыре полосы, с крупным заголовком на первой странице: «МИРНЫЙ ПРОТЕСТ ПЕРЕД МЭРИЕЙ. ФОТОГРАФИИ. ФАКТЫ. СВИДЕТЕЛЬСТВА». Я развернул. Читал. Перечитывал. Всё было так, как мы договаривались. Никаких провокаций. Никаких крикливых заголовков. Никаких имён членов совета — не дай бог обвинят в клевете. Только факты. Только то, что произошло. Как мы стояли. Как молчали. Как полиция кричала, а мы не уходили. И фотографии. Чёрно-белые, смазанные на краях, но живые. Девушка с плакатом — её лицо, сжатые губы, решительные глаза. Эра — с поднятым кулаком и вызовом на лице. Лейтенант — спокойный, холодный, как всегда. И я — в маске, в капюшоне, с рукой, застывшей в крутой позе. — Это… — Я запнулся. — Это отлично, Сиро. — Отлично? — Он усмехнулся. — Это лучшее, что я сделал за десять лет. — Где распространяешь? — Везде где можно было просунуть. Ночью подкладывал под двери. Утром на рынках раздавал. В порту — свои люди помогли. Как горячие пирожки, парень. — Тираж? — Тысяча экземпляров. И ещё тысячу печатаю к вечеру. Я поднял глаза. Тысяча. За ночь. — Тысячу? — переспросил я. — Тысячу — повторил он устало. — Никогда столько не печатал. Руки отваливаются. Но оно того стоило. Люди читают. Люди говорят. Моя газета сейчас — самая популярная среди немагов. — А среди магов? Он помрачнел. Улыбка сползла с его лица. — А среди магов — молчание. Но это молчание лучше, чем плевки. Я спрятал газету во внутренний карман. — Спасибо, Сиро. — Не благодари. Я делаю свою работу. — Он поправил шарф, замотался снова. — Но будь осторожен. Совет не простит тебе этого. — Я знаю. — Тогда не говори, что не предупреждал. Он развернулся и ушёл в темноту. Один шаг. Ещё один. Шёпот на улицах тоже давал о себе знать. Новости разлетелись по городу быстрее, чем я ожидал. И чем быстрее они летели, тем больше обрастали слухами — правдивыми, полуправдивыми и откровенно бредовыми. На рынке — очередь у лотка с пирожками, женщины перешёптываются, косясь по сторонам. — Ты читала? Они стояли перед мэрией, и их не разогнали. — Читала. И фотографии видела. — Девушку с плакатом — это дочь моей соседки. Представляешь? Ей всего двадцать, а она… — Тише ты. Услышат ещё. — А что такого? Правду говорят. Совет уже правки внёс. Значит, боятся. — Боятся? Да они просто показательную акцию провели, чтобы народ успокоился. А через месяц всё вернётся как было. — А ты откуда знаешь? — А ты откуда знаешь, что не вернётся? Женщина, стоящая впереди, обернулась: — Вы про уравнителей? Мой муж говорит, это начало революции. Что если их сейчас не остановить — они всю власть заберут. — Революции? — усмехнулась продавщица, заворачивая пирожки. — Какая революция? Они же с плакатами вышли, а не с оружием. — С плакатами, а совет уже трясётся. Представляешь, что будет, когда они с оружием выйдут? — Тише вы! — шикнула женщина с корзинкой. — Идите домой, там и говорите. А то накликаете. В порту — грузчики перекуривают у склада. — Слышал про уравнителей? Совет правки вносит из-за них. — Врёшь. — Ничуть. В газете написано. Сам читал. — Значит, не такие уж они и дураки. — Командир у них — Амон. Говорят, после митинга его люди растут как грибы после дождя. — Герой? — Не знаю. В таверне — двое стариков за кружкой чая. — Ты думаешь, они кого-то свергнут? — Возможно. — Старик отхлебнул из кружки. — Слышал, совет требует арестовать Амона? — Пока не. Никто не знает, кто он. В маске ходит, в капюшоне. — А власти что? Не могут приказать снять маску? Вон в других городах за такие митинги сразу лица показывают. Старик в шляпе пожал плечами: — И что твой знакомый? — А я его не спрашивал. Но думаю, он бы сказал, что закон формулирован так, что его можно крутить как угодно. Если совет захочет — они найдут статью. Если не захочет — не найдут. — Значит, не хотят? — Похоже на то. Я закрыл папку, отложил. — Всё, как ты ожидал? — Спросил Лейтенант — Да. — Тогда о чём речь? Я помолчал. — Правильно ли я поступаю? Лейтенант поднял голову. Посмотрел в упор. — Лидер здесь ты. Не я. Не Марк. Не Эра. Ты. — Я знаю. — Тогда зачем спрашиваешь? — Потому что иногда я сам не знаю ответа. Лейтенант усмехнулся — безрадостно, одними уголками губ. — Поздно уже думать об этом. — Почему поздно? — Ты создал это. А теперь хочешь отступить? Я промолчал. Он откинулся на спинку. — Знаешь — сказал я, стараясь говорить легче, чем было на душе. — Иногда мне кажется, что ты должен был быть лидером. Не я. Лейтенант поднял голову. Посмотрел на меня. Без улыбки. Без усмешки. Просто — холодный, изучающий взгляд. — Не смешно. Я не стал спорить. Тишина вернулась в подвал. Тяжёлая, рабочая. Лейтенант листал отчёты, я писал план на свежем листе. Чернила сохли медленно — в подвале было холодно. Где-то за стеной капала вода. Скрипел стул под весом Лейтенанта. Пальцы замерзали, но я не надевал перчатки — мешали писать. Время шло. Папка с отчётами Сена перекочевала на край стола. Карта с булавками светилась красными и синими точками при свете керосиновой лампы. Газета Сиро лежала по верх всех бумаг — мятная, уже зачитанная до дыр. В конце концов Лейтенант вышел. Дверь закрылась с глухим стуком. Я остался один. Посмотрел на карту. Сердце билось ровно. Устало. Но ровно. — Не смешно — повторил я слова Лейтенанта. Сам себе. В пустоту.