Я ставлю на то, что потеряю собак.

Комната обычная. Запах затхлости ей не в новинку, привыкла ещё со времен казармы. Большая кровать, специально, шёлковое постельное белье, белое, оно чисто и невинно. Она боится, одновременно с тем, как хочет рваться в бой. Вот только ей не положено. В голове теперь слишком много правил, в движениях сплошное изящество. В глазах, голубых как море, сталь граничит с величием. Кровать это единственная мебель в этой комнате, свечи стоят на полу, и тени ползущие по стенам, давно уже не пугают девушку. Её кожа светлая, без изъянов. — Могу поспорить, ты красивше всех богинь. Платье лёгкое, снимается без стеснения, оно должно на ветру развиваться, как плащи солдат. И Хистория покорно должна наблюдать за сим действием ветра. Кровать мягкая, влечёт в свои объятия, оттого возвращает в тусклую реальность. Зрение будто подводит. Всё настолько картонное, что остаётся забиться в угол и ждать спасения, и неважно кто спасает. Она сможет оправдать, хотя надо ли это? Он входит в комнату тихо, и глаза её лишь скользят по нему. Он смущается так по детски, ведь впервые видит обнаженную девушку, а может и нет, но что-то заставляет его отвести взгляд от её тела. И ей странно, она знает как она выглядит, её молочная кожа, худые запястья, ноги словно тростинки, плоский живот, маленькая грудь, выпирающие ключицы, хрупкая шея, неужели это вызывает абсолютную очарованность. Никто и никогда не видел её столь открытую, беззащитно уродливую и расслабленную. — Могу ли я, — он мнется. Слабый кивок, и снова тишина. Ей нравится тишина, его же она почему-то тревожит. Тихий смешок почему-то вырывается из плотно сжатых розовых губ. — Тебе, вам смешно? — ему интересно. И она не знает что ответить, почему-то перед глазами картины страшные мелькают, её воспоминания, он такого никогда не видел и не увидит, она ради этого и сражалась. Ухмылка так ласково расползается по губам и девушка качает головой, отрицает. И лишь одному человеку не нравится то, что окружает их. Хистория смотрит, с жалостью, с любовью, и не знает откуда ей возникнуть было. Или же это притворство. Обман её разума. Она искусна в том, чтобы разум разбирать на кусочки, и к сожалению свой, чтобы по немногу, томительно — и оттого так привычно. Она вдруг резко выныривает из своих дум, смотрит на него. Он усталый, немного потухший, но взгляд кажется детским. Насколько давно Хистория научилась делить людей на тех кто наивен и прост, и на тех кто видел смерть во всех её воплощениях. По телу проходят мурашки когда её щеки ласково касаются, пальцы шершавые, рука в твёрдых мозолях, он действительно работящий парень, в мыслях проскакивает доля уважения. Прильнуть щекой к руке, прикрыть глаза немного расслабляясь. Он кивает, наверное больше себе чем ей, боится. Он не знает что она как сталь, ножи отлетать будут, для него она по королевски хрупка, словно колосок, который попадает под косу. Всё в ней изящно, и оттого кажется что она не принадлежит этому захолустью, этой комнатке и этому юноше. Он уверен, об её красоте уже есть оды, возможно которые ей по вкусу, а возможно ею не услышанные. Он не испытывает превосходства над кем-то призрачным, возвышаясь над ней. Он же не должен гордится тем что испил, нет, дотронулся до этой девушки первым.