Пролог

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Я — никто.

Я — семя, что упало, чуть дрожа,

На камень — там ни солнца, ни дождя.

Мой первый крик,

он канул в тишине.

Где даже эхо не пришло ко мне.

Я принесла надежду? Нет.

Мир отвернулся и оставил только

боль — одну и дикую, как злость.

И мой росток не смог пробить закат —

он ал и мёртв, как розы в снегопад.

Мои глаза не видели любви —

Лишь пустоту.

В которой я должна была расти.

В моих руках не грела и зола.

Но холод отвержения — был всегда.

Дышать в чернильной тьме... Зачем?

К чему? И для кого в последний раз?

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

22.09.2000

03:36

Роддом №17

Скорая въехала в распахнутые ворота, даже не притормозив. На каталке — девушка. Её крик резал воздух громче сирены. За ней, спотыкаясь, бежал растерянный парень. Он ничего не говорил. Просто смотрел под ноги, боясь смотреть в искажённое мукой лицо. 5:02 — Давай, давай! Плечи! — голос акушерки хлестал, как пощёчина. — Тужься, милая! Комната в потеках жёлтого света. Простыни в пятнах. Девушка уже не кричала — она выла сквозь зубы, впившись в край кровати. 5:28 — Поздравляю! — медсестра улыбалась так, будто только что сама родила. — Девочка! Два килограмма восемьсот пять граммов, рост тридцать шесть сантиметров. Полностью здорова! Она протянула малышку к груди матери. Та смотрела на неё одну секунду. Одну. Потом отвернулась к стене. — Уберите её, — голос не громче шёпота. — Я… я не хочу… Акушерка замерла с ребёнком на руках. Младенец ещё не плакал — только смотрел большими старыми глазами в потолок. — Что? — переспросила медсестра, хотя всё прекрасно услышала. — Уберите! — мать закричала. — Я от неё отказываюсь! Она — не моя дочь! Тишина. Такой тишины в родзале не бывает. Её тут же разрезал первый крик новорождённой — долгий, тонкий, как лезвие. Акушерка смотрела на врача. Врач смотрел в пол. — Хорошо, — пробормотал он сухо. — Но вы должны дать ей имя. — Какая разница?! — девушка ревела, закрыв лицо ладонями. — Ну… Эля. Всё. Унесите. Пожалуйста. Никто не сказал «бедная девочка». Никто не сказал вообще ничего. Акушерка завернула младенца в одеяло, вышла в коридор и прислонилась спиной к холодной стене. Она не плакала. Она работала уже двадцать лет.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

10.01.2000

12:30

Роме тринадцать. Он сидел на подоконнике и ждал их три часа. Когда дверь открылась, он спрыгнул и побежал в прихожую. — Мам! Пап! — он улыбался во весь рот. — Вы вернулись! А... А где Эля? Где моя маленькая сестричка? Мать снимала пальто. Долго. Медленно. Потом сказала безжизненным голосом, глядя в стену: — Она умерла. Рома хлопнул глазами в непонимании. — Что? — Понимаешь, мама... родила слишком рано, — отец положил руку на плечо жены, но та отстранилась. — Девочка не выжила. Рома смотрел то на мать, то на отца. Ему тринадцать, но он не глупый. Он видел, как дёргался палец отца, когда тот врал. — А… мам… — Рома подошёл ближе. — Ты как? — Никак. — мать повернулась и ушла в спальню, не снимая обуви. — Дай мне отдохнуть. Дверь закрылась. Отец стоял в коридоре и не мог смотреть на сына, как прежде.

── ⋆⋅𖤓⋅⋆ ──

Малышку с яркими голубыми глазами отдали женщине, которая потеряла своего ребёнка. Настоящая мать даже не спросила, как её зовут. Эля никогда не узнает, почему её оставили. Никогда не узнает, что её первый крик услышали только те, кто не хотел её забирать. А Рома никогда не узнает правду. Он будет искать её всю жизнь — в случайных фото, в обрывках фраз, в тишине, когда мать смотрит сквозь него. Они никогда не... Никогда. Не говори. Никогда.