Грехи святого Гэбриэля

Трансильвания никогда не принимала гостей. Она их пережевывала. С хлюпающим чавканьем. Небо над собором святого Иакова напоминало разверстую рану, истекающую сукровицей и свинцом. Тяжелые капли разбивались о древнюю кладку с такой силой, будто сам Господь пытался вбить этот грешный клочок земли поглубже в преисподнюю. Заброшенная колокольня, некогда возвышавшаяся над долиной как символ надежды, превратилась в клетку из воды, камня и бешеного ветра, что врывался в пустые стрельчатые проемы с утробным воем. Он закручивал ледяную пыль в колючие вихри, которые хлестали по лицу, словно невидимые плети. В этом первобытном хаосе Гэбриел Ван Хельсинг казался ожившим кошмаром. Его кожаный плащ, многослойный и тяжелый, напитался влагой, превратившись в черную броню весом в добрую сотню фунтов. Но мужчина не замечал этого веса. Он метался по скользкому, покрытому мхом полу колокольни, и каждый шаг отзывался тяжелым, чавкающим всплеском. Металлическое снаряжение, серебряные колья, цепи, склянки со святой водой и зазубренные болты, глухо звенели на его груди, аккомпанируя буре. Над головой, в непроглядной тьме качался гигантский медный колокол. Лишенный языка, он все равно пел. Методичные удары ливня и яростные порывы ветра выбивали из него низкий, вибрирующий гул. Этот звук резонировал в костях, в самой грудной клетке, словно само Время било в набат, напоминая о том, как ничтожно мало его осталось. Всего полчаса назад они стояли на краю бездны, в шаге от того, чтобы навсегда исчезнуть в пасти зверя. — Ты должна была уехать! — Гэбриел резко развернулся. С его длинных промокших волос, прилипших к скулам, сорвались веера ледяных брызг. Голос, обычно низкий и сдержанный, сорвался на звериный рык, легко перекрывая рев стихии. Изо рта вырывался густой белый пар, свидетельство того, насколько промерз этот каменный мешок и насколько горячим, почти осязаемым, был его гнев. — Я сказал тебе ждать у переправы, Лирен! Но нет, святой Себастьян, тебе нужно было влезть в самое логово! Ты хоть понимаешь, что от твоей головы до клыков той твари оставалось не больше дюйма?! Девушка стояла прямо под одним из открытых проемов, подставляя себя ярости ливня. Вода ручьями стекала по ее бледному лицу, за шиворот корсета, пропитывая тонкую ткань рубашки так, что та стала второй кожей. Она дрожала, кулаки были сжаты так крепко, что костяшки белели, соперничая по белизне со вспышками молний. — Я понимаю только то, что ты едва не погиб там один! — выкрикнула она, делая решительный шаг вперед. Ее сапоги утонули в луже. — Я не хрупкая фарфоровая кукла, которую можно оставить на полке до возвращения хозяина, Гэбриел! Я не одна из тех барышень, что падают в обморок при виде крови! Я твой напарник! Ты сам меня учил! — Я учил тебя выживать, а не искать смерти в объятиях вампиров! — Ван Хельсинг подошел ближе. Он сорвал широкополую шляпу, ставшую непомерно тяжелой, и отшвырнул ее в темный угол. Его глаза заблестели тем самым фанатичным, пугающим светом, который обычно предвещал кровавую баню. Очередная вспышка молнии на мгновение превратила его лицо в застывшую маску античного демона. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — его голос вдруг упал до зловещего шепота. Он начал нападать на нее словами, используя их как отравленные кинжалы. Гэбриел выплескивал всё то самобичевание, которое копил десятилетиями в пыльных, лишенных памяти лабиринтах своей проклятой души. — Ты смотришь на меня и видишь героя из рыцарских романов? — он горько усмехнулся. — Посмотри внимательнее, Лирен. У меня нет имени, кроме того, что дали мне монахи из милосердия. У меня нет прошлого, я имею лишь обрывки кошмаров о войнах, в которых я не просил участвовать. У меня нет дома, кроме дорожной пыли, и нет будущего, кроме осинового кола в груди! Он сделал резкий выпад, сокращая расстояние до минимума. Его руки в кожаных перчатках мертвой хваткой вцепились в ее плечи. Хватка была грубой, властной, почти яростной, но за этой грубостью скрывалась отчаянная попытка удержать ускользающую реальность. Он прижал ее к холодному, шершавому камню стены. — Я — убийца! — прокричал он. Облака их дыхания смешались, создавая иллюзию единого существа. — Я — чудовище, которое преследует других чудовищ. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы твое имя стало лишь очередной строчкой в моем бесконечном списке потерь? Чтобы я оплакивал тебя в следующем столетии, даже не помня цвета твоих глаз?! В его взгляде, обычно скрытом за маской усталого цинизма, сейчас плескался первобытный, парализующий страх. Человек, который в одиночку выходил против легионов тьмы, который не дрожал перед ликом Дракулы, сейчас был в ужасе. Он боялся потерять её, от чего пытался оттолкнуть, спасти от самого себя, заставить бежать прочь, пока тень, идущая за ним по пятам, не поглотила и её свет. Лирен смотрела на него в упор. Молния вновь озарила колокольню, на микросекунду выхватив из тьмы каждую деталь их близости: серебряные пряжки на его груди, отражающие холодный свет, капли воды, дрожащие на его ресницах, мокрые пряди волос, обрамляющие его измученное, красивое и страшное лицо. Она видела человека, который так долго сражался за чужое спасение, что совершенно разучился спасать себя. Человека, который запер свою душу в склепе и выбросил ключ. Ван Хельсинг замер, ожидая удара, пощечины или того, что она просто развернется и исчезнет в темноте лестничного пролета. Но Лирен сделала то, к чему его не готовили в застенках Ватикана. Она резко, почти агрессивно, преодолела последние дюймы. Ее пальцы мертвой хваткой вцепились в жесткий ворот его плаща. Сильным рывком девушка притянула великого охотника к себе, заставляя его замолчать единственным способом, против которого у него не было оружия. Она закрыла ему рот поцелуем. Мир взорвался. На долю секунды Гэбриел превратился в изваяние. Его тело стало натянутой стальной струной, вибрирующей от запредельного напряжения. Весь внешний шум — стон колокола, рокот грома, рев воды, мгновенно стих, вытесненный стуком двух сердец, бьющихся в унисон. А затем струна лопнула. Весь накопленный гнев, весь многолетний холод и всё беспросветное одиночество трансформировались в яростную, неудержимую жажду. Гэбриел ответил на поцелуй с сокрушительной страстью. Это не было похоже на романтическую сцену из книг, скорее, это была битва за жизнь. Словно он тонул в ледяном океане, а ее губы были единственным глотком воздуха, отделяющим его от бездны. Его руки переместились с ее плеч на лицо, почти закрывая его ладонями. Пальцы запутались в мокрых волосах, удерживая ее голову так, будто она могла раствориться в воздухе, если он ослабит хватку хоть на мгновение. Поцелуй был соленым от дождя, горьким от пережитого страха и обжигающим, как спирт. Лирен чувствовала холод металла его снаряжения, вдавливающегося в ее тело, и невыносимый жар, исходящий от его рук. Гэбриел всю свою долгую, забытую жизнь шел по следу теней. Он привык, что свет — это лишь вспышка пороха в темноте леса или смертоносный луч солнца, сжигающий его врагов. Но здесь, в полуразрушенном соборе, он впервые сдался. Он прекратил свою вечную войну. Он позволил свету, исходящему от этой женщины, выжечь древние страхи и согреть онемевшую душу. Они отстранились друг от друга лишь когда легкие начало жечь от нехватки кислорода. Но Ван Хельсинг не отпустил ее ни на дюйм. Он прижался своим лбом к ее лбу, закрыв глаза. Его дыхание было рваным, тяжелым, грудь высоко поднималась, сталкиваясь с ее грудью в лихорадочном ритме. Вокруг всё так же бесновалась трансильванская буря. Дождь продолжал неистово лупить по медному куполу колокола, наполняя пространство гудящим, потусторонним звоном. Но тишина, установившаяся между ними, была иной природы. Гэбриел чуть крепче сжал ее лицо, и Лирен почувствовала, как его пальцы, привыкшие безжалостно сжимать сталь оружия, сейчас мелко дрожат. — Ты сумасшедшая, — прошептал он. Лирен слабо улыбнулась, не открывая глаз, и накрыла его ладони своими, согревая их. — Я просто знаю, на кого охочусь, Гэбриел. И я не упущу свою добычу.