***

      Полесье замерло в тишине апрельской ночи в том чутком оцепенении, которое бывает лишь перед расцветом весны.       Мавка сидела на корне старой ольхи, свесив босые ноги в холодную воду затона — вода была черной, как деготь, и неподвижной, лишь изредка по поверхности шла рябь от хвоста и плавников линя. Где-то вдалеке лопались клейкие почки берез, в прошлогодней листве шуршал жук-олень, в стволах деревьев текли соки; лес лишь казался тихим, на самом деле он пел тысячью голосов.       Вдали на горизонте в бетонных капищах людей горели огни.       Мавка любила людей, но…       Еще пару весен назад все было иначе. Люди были родными, знакомыми, близкими, а теперь…       Теперь пришли другие. Они вгрызались в землю железными ковшами, выпрямляли русла рек и заливали живой чернозем мертвым камнем. Раньше мавка любила людей, а они, хоть и пытались защититься от нее полынью, все же тоже любили ее, и — верили в нее. В них. Во все невидимые силы.       Эти же люди ни в кого не верили. Они утверждали, что верят в себя, но мавке казалось — это тоже вранье. В них было много вранья, а еще — страха; они боялись чего-то невидимого, от чего их не спасла бы ни полынь, ни даже цвет папоротника.       В лесах поселилась смерть. Земля страдала от пролитой крови, железа и голода, и даже весна пела тише прежнего, словно опасаясь, что услышит кто-то, кто не должен услышать.       Вдруг по воде снова прошла рябь — уже не от линя, линь, наоборот, тут же метнулся на дно. Мавка вскинула голову.       Небо над лесом раскололось.       Ночь разбил вдребезги ядовито-синий всполох, ослепляя мертвенной белизной. Молния? В середине лета часто бывали грозы… хотя ничего вроде бы не предвещало…       Нет, не молния — грома не последовало. Ни грома, ни дождя, но в воздухе запахло раскаленной медью и чем-то… сладковато-трупным. Мавка знала, как пахнет смерть, но этого запаха раньше не встречала даже в самых глубоких болотах, где гнили павшие зубры.       На горизонте заплясало жуткое рыжее зарево.       Сорвавшись с места, мавка бросилась вперед, сама не зная, зачем ей видеть — просто надо было увидеть. Надо было подойти ближе.       Птицы замолкли, ежи перестали шуршать в прелой хвое, даже болтливый ночной ветер затих испуганным зверем. Мавка выбежала на опушку; раньше здесь была пойменная луговина, весной — лилово-золотое море из калужницы и кукушкиных слезок — а теперь ровное поле и столбы электропередач. Спрятавшись за одинокой березой, она смотрела, как за черной полосой пашни из бетонного чрева рвался наружу…       Огонь?       Нет, огонь рыжий, теплый, живой, он пахнет смолой и трещит, а этот был холодным и переливался из фиолетового в малиновый. Березовая кора вдруг показалась мавке неестественно теплой. Над разрушенной крышей поднялись вверх тяжелые облака — или не облака? Они светились изнутри и медленно оседали на землю, укрывая поле невидимым саваном.       Мавка не могла просто стоять за березой, ей было любопытно, хоть и страшно, и она снова сорвалась с места, легким ветром пролетая мимо гудящих высоковольтных опор, прячась в тени бересклета, растущего у дороги.       Со стороны города послышался протяжный вой. Тьму разрезали лучи фар — к станции неслись красные машины, тяжело подпрыгивая на дорожных стыках. Из кабинок начали выпрыгивать люди в брезентовых робах, хватая шланги. Совсем молодые, почти мальчишки, они смотрели на мертвый огонь с каким-то лихорадочным изумлением, и… мавке вдруг стало по-настоящему жутко.       Они же не понимали, что это.       — Лей на кровлю! — донесся до нее хриплый мужской голос. — Николай, принимай гидрант!       — Командир, что это за графит на земле? — крикнул один парень, пнув странный черный обломок. — Горячий, зараза!       — Не отвлекайся! Обычный пожар, просто гудрон горит! — отозвался старший, дрогнувшей рукой поправляя ремень на плече. — Крыша реактора не может быть открыта, это просто взрыв газа. Надо сбить огонь, а то на соседний блок перекинется!       Обычный пожар…       Мавка хотела закричать им, что это неправда. Она не знала, что это такое, она даже не знала, что такое гудрон, но она знала, что такое смерть, а это была смерть. Везде здесь была смерть. Вокруг них, внутри них, смерть проникала в них все глубже с каждой секундой, как в бересклет, в ежей, в линя на дне затона, в каждый листик и каждую хвоинку — мавка никогда не была живой и могла не бояться этого, но эти парни…       — Жарко-то как… — пробормотал пожарный, вытирая лоб рукавом. — Апрель, а жарит как в июле.       — Давай еще напора! — крикнули с высоты.       Вода ударила в развалины, превращаясь в пар, пар поднимался вверх, смешиваясь с черным дымом и светящимися хлопьями, хлопья падали снегом, отравляя землю лучистой гибелью.       Мавка притихла в зарослях бересклета — хотелось убежать, но и посмотреть хотелось, и она осталась, невзирая на страх.       Около двух часов пополуночи пожарные стали спотыкаться на ровном месте. Лица у них покрылись бурым румянцем, как от солнца, но это было другое — неровные жуткие пятна. Тот, что удивлялся жару, вдруг опустился на колени и согнулся в мучительном приступе рвоты.       — Михалыч, плохо мне… — донесся до мавки слабый голос другого. — Голова… как будто свинцом залили.       Мавка смотрела, как их подхватывали под руки товарищи. Тех, кто не мог стоять, волокли к медпункту, где дежурили белые машины с красными крестами, медики обтирали им лбы водой, что-то вкалывали в вены, но внутри них уже не было жизни. Они все равно умерли бы, не сейчас, потом, но…       Что же это за огонь такой, который так убивал? Мавка видела, как горели заживо, видела пожары, многое видела, тогда люди кричали, а сейчас — не кричали, но горели. Огонь не плясал на их одежде, но все равно был у них внутри.       Может, те, в белых халатах, знали больше?       Мавка уже не пряталась — даже если бы ее заметили, всем было бы без разницы. Подумаешь, девушка в белом платье, простоволосая, растрепанная; в разворачивающемся вокруг аду всех меньше всего интересовало, кто она.       Из открытых дверей медпункта разило спиртом, хлоркой и тем сладковатым металлическим запахом, который теперь шел от каждого, кто побывал у разлома. У носилок стояло двое в белых халатах. Один, пожилой, нервно поправлял сползающие очки.       — Это не ожоги, — прошептал он. — Посмотри на их лица. Это реакция… первичная лучевая.       — Но нам сказали — три рентгена! — лихорадочно возразил второй, помоложе. — Всего три! Откуда такая клиника?       — Ложь, — отрезал старший. — Там не три. Там тысячи. Это радиация, понимаешь?       Радиация?       Мавка застыла у двери.       Она уже слышала это слово, хотя смутно представляла себе, что это. Это было, как гудрон — нечто незнакомое и чужеродное. Его произносили люди в аккуратных костюмах, приезжавшие из далекого Киева, и местные инженеры, и говорили они с гордостью и благоговением — о радиации, о мирном атоме и чистой энергии, и мавка думала, что радиация — это какой-то особенный вид света, который люди нашли в корнях гор и принесли сюда, чтобы согреть свои холодные дома.       Но если это был огонь… неудивительно, что он убивал.       — Тысячи… — в ужасе повторил молодой врач. — Но мы же без защиты. Мы здесь просто… как в печке. А люди? Они же спят, а завтра суббота, они пойдут на рынок, на берег… Нужно звонить в Киев!       Он развернулся куда-то бежать, но старший врач резко схватил его за локоть.       — Кому сказать? Ты хочешь сеять панику? Ты понимаешь, что за такие слова с тобой сделают? Сказано: три рентгена. Ситуация под контролем. С кем ты хочешь спорить?       — Но приборы зашкаливают! — парень попытался вырваться, но старший держал крепко, глядя ему прямо в глаза.       — Приборы неисправны. Так нам велели отвечать. Слышишь? Неисправны. Сейчас правда — то, что написано в отчетах, а отчеты уже ушли наверх. Если скажешь лишнее — тебя сотрут в порошок раньше, чем это сделает реактор. Мы просто врачи. Стой и молча лечи тех, кого привозят.       Мавка почувствовала исходящий от него страх — такой же сладковато-трупный, как радиация. Этот страх она знала гораздо лучше, и поселился он в этих краях гораздо раньше, чем здесь построили бетонное чудовище станции. Годы она не считала — не умела, но помнила.       Сначала на опушках зазвучал резкий чужой говор. Потом мавка видела, как люди уходили в лесные чащи, потом хлеб увозили под конвоем, потом в лесах рыли ямы для мертвецов… это было давно или недавно, но это было до сих пор.       Они умирали, но боялись сказать об этом, потому что это тоже значило смерть.       Развернувшись, мавка бросилась прочь, уже не в силах смотреть на их лица.