6

Начало декабря на шестом курсе выдалось таким промозглым, что, казалось, сам Хогвартс съёжился от холода. С замка словно содрали позолоту, которой он сиял в сентябре, — теперь он стоял серый, мокрый, продуваемый всеми ветрами, и его древние камни впитывали сырость, как губка. В коридорах гуляли сквозняки, задувая свечи и заставляя портреты ёжиться и ворчать. Студенты жались к каминам, кутались в мантии и говорили шёпотом, не из-за конспирации, а потому что громкие звуки казались неуместными в этой давящей тишине. Все знали: что-то надвигается. Что-то худшее, чем василиск, чем дементоры, чем всё, что было раньше. Гермиона чувствовала это кожей. Страх висел в воздухе, как вездесущий запах гари после пожара. В дни, когда они с Драко возвращались в замок, она просыпалась по ночам от собственного сердцебиения, долго лежала, глядя в полог кровати и прислушиваясь к звукам замка. Где-то далеко скрипели половицы, где-то ухала сова, а однажды ей почудился далёкий крик. Утром она спросила Гарри, слышал ли он что-то, но тот лишь покачал головой. В тот день всё было хуже обычного. С утра лил дождь, пронизывающий, косыми струями хлеставший по окнам Большого зала. Снег никак не приходил, что было странно. Дамблдор снова отсутствовал. МакГонагалл на собрании факультетов сорвалась на первокурсника, который всего лишь спросил, можно ли перенести тренировку по квиддичу из-за погоды.  — Никаких переносов! — рявкнула она. — Война не ждёт хорошей погоды, и вы не должны! Все притихли, а Гермиона заметила, как Малфой за слизеринским столом побледнел ещё сильнее и опустил глаза в тарелку. После ужина он исчез. Гермиона обошла Выручай-комнату — пусто. Заглянула в библиотеку — нет. Спросила у Блейза, но тот лишь пожал плечами: «Он сегодня сам не свой. Сказал, что хочет побыть один. Я не стал допытываться — у него такое лицо было, будто он вот-вот рассыплется». И тогда Грейнджер поняла, где его искать. Она накинула мантию, зажгла Люмос и вышла из замка через боковую дверь, которую они обычно использовали для вылазок в Хогсмид. Дождь к тому времени прекратился, но воздух оставался влажным и холодным, пробирающим до костей. Трава под ногами хлюпала, а с голых ветвей деревьев срывались тяжёлые капли. Она шла к Чёрному озеру, и с каждым шагом туман сгущался, словно сама земля выдыхала призрачный пар. Она нашла его на берегу. Он сидел на перевёрнутой лодке, вмёрзшей в гальку, уставившись в свинцовую воду, и курил магловскую сигарету, дым от которой смешивался с туманом, поднимавшимся от озера, и растворялся в сером мареве. В этом полумраке, среди клубов пара и дыма, он сам казался частью тумана — призраком, застрявшим между мирами. Его светлые волосы потемнели от сырости и прилипли ко лбу, плечи были опущены, а левая рука, сжимавшая сигарету, слегка дрожала. Гермиона подошла бесшумно, но он всё равно услышал. То ли по дыханию, то ли по шороху гальки. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был сиплым, словно он долго молчал. — Ты всегда приходишь. Как проклятие. Или как благословение. Ещё не решил. — Ты простудишься, — сказала она, садясь рядом на край лодки. Дерево было ледяным и влажным, но ей было всё равно. Её голос прозвучал глухо, почти сразу поглощённый туманом, словно они находились в комнате с войлочными стенами. — Мне плевать, — ответил он, не поворачиваясь. — Простуда — самое безобидное, что может со мной случиться. Даже если я слягу с температурой, это будет лучше, чем… всё остальное. Она не стала спорить. Просто сидела рядом, чувствуя, как холод проникает сквозь мантию, как ветер кусает щёки, как сырость оседает на ресницах. Она слушала, как вода лижет камни у самого берега. Это был мерный, гипнотический звук, от которого становилось одновременно и тревожно, и спокойно. Слушала, как ветер шумит в голых ветвях деревьев на том берегу: деревья стонали, словно живые, и этот стон эхом отдавался в груди. Слушала, как где-то далеко, в Запретном лесу, кричит гиппогриф. Туман был таким густым, что противоположный берег исчез. Не было видно ни замка, ни гор, ни леса — только молочно-серая пелена, в которой тонули все звуки и очертания. И казалось, что они одни во всей вселенной: двое подростков на краю ледяной воды, на границе между миром живых и миром теней. — Знаешь, почему я люблю это место? — внезапно спросил Драко. Грейнджер покачала головой, хотя он всё ещё не смотрел на неё. — Потому что здесь ничего не меняется, — он затянулся, и кончик сигареты вспыхнул оранжевым в сером мареве. — Вода была здесь до Хогвартса. До Основателей. До первых магов, которые пришли на эту землю. Она будет здесь после нас. После Волдеморта. После Дамблдора. После всего. Ей плевать на мою Метку. Ей плевать, что я должен убить директора. Ей плевать, что мой отец в Азкабане, а мать плачет по ночам. Вода просто есть, она живет своей жизнью, в которой нет ни добра, ни зла, ни страха. Только покой. Он замолчал, выдохнул дым, и тот тут же растаял в тумане. — Раньше я постоянно приходил сюда и представлял, что я — просто вода. Что меня ничто не держит. Что я могу течь куда угодно. Вниз по течению, в море, в океан. Раствориться. Исчезнуть. И никто не будет меня искать, потому что вода не оставляет следов. Гермиона знала эту интонацию. Так говорят люди, которые уже почти сдались. Которые стоят на краю и смотрят вниз, прикидывая, не шагнуть ли. — Но ты не вода, — сказала она мягко. — Ты человек. И тебя держит многое. — Например? — он наконец повернулся, и в тусклом свете его глаза казались не серыми, а почти белыми, как туман вокруг. — Например, я, — она взяла его за руку. Пальцы были ледяными, и она сжала их крепче, пытаясь согреть. Драко посмотрел на их сплетённые пальцы так, будто видел впервые, а потом его лицо исказилось. — Ты не должна меня держать, Грейнджер, — прошептал он. — Я — якорь. Тяжёлый, ржавый, тянущий на дно. А ты… ты должна плыть. Наверх, к свету. — А я — та, кто умеет плавать, — ответила она твёрдо, не отпуская его руки. — И я не брошу якорь только потому, что он тяжёлый. Я вытащу его на берег или научусь плавать с ним, но не отпущу. Даже если ты будешь брыкаться. Он долго молчал, глядя на неё. Туман оседал каплями на его ресницах, на бровях, на светлых волосах. А потом, не говоря ни слова, он притянул её к себе — резко, почти грубо — и уткнулся лицом в её волосы. Она почувствовала, как дрожат его плечи. Не от холода. — Я боюсь, — прошептал он еле слышно. — Я так, блять, боюсь, Грейнджер. Каждую секунду. Когда просыпаюсь — боюсь, что сегодня Метка загорится. Когда ем — боюсь, что еда отравлена. Когда смотрю на тебя — боюсь, что это в последний раз. Я устал бояться. Я хочу просто… быть. Как вода. Без страха. Она обняла его в ответ, прижимаясь всем телом, пытаясь передать хоть немного своего тепла. — Я тоже боюсь, — сказала она тихо. — Каждый день. За Гарри, за Рона, за родителей, которых я отправила в Австралию и не знаю, увижу ли снова. За тебя. Особенно за тебя. Но пока мы вместе, этот страх… терпим. Мы делим его на двоих, и он становится меньше. Понимаешь? Он не ответил, только крепче сжал её в объятиях, и она почувствовала, как его дыхание становится ровнее, а дрожь постепенно утихает. Они сидели так долго: может, минуту, может, час, время в тумане текло иначе. А потом из пелены, словно привидение, выплыла фигура: лёгкая, почти невесомая, в развевающейся мантии неопределённого цвета и с копной светлых волос, в которых запутались сухие листья. Луна Лавгуд. Она брела по берегу, опустив голову, и что-то высматривала под ногами. В руке она держала маленькую корзинку, уже наполовину заполненную мокрыми камушками. Увидев Драко и Гермиону, она не удивилась, а просто остановилась и улыбнулась своей обычной, слегка отсутствующей улыбкой. — О, привет, — сказала она, словно встретить их на берегу Чёрного озера в промозглый декабрьский вечер было самым обычным делом. — Я так и знала, что морщерогие кизляки приведут меня к вам. Они всегда собираются там, где есть сильные эмоции. А у вас их, кажется, много. Драко отстранился от Гермионы, но руки не убрал. Он смотрел на Луну с подозрением, к которому примешивалось что-то похожее на уважение. — Что ты здесь делаешь, Лавгуд? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно — холодно и отстранённо. Получилось не очень. — Собираю камни с правильной энергетикой, — ответила она, показывая корзинку. — Туман над озером заряжает их особым спокойствием. Я разложу их по спальням, они помогают от ночных кошмаров. Хотите один? Она, не дожидаясь ответа, выудила из корзинки небольшой гладкий камень серо-голубого цвета и протянула Драко. — Вот. Этот особенно сильный. Он впитал туман и немного лунного света. Положи под подушку. Может, поможет. Драко медленно взял камень. Он был холодным и влажным, но почему-то прикосновение к нему действительно немного успокаивало. — Спасибо, — сказал он неожиданно искренне. — Пожалуйста, — Луна улыбнулась ещё шире. — И не волнуйтесь, я никому не скажу, что вы здесь сидите в обнимку. Хотя, если честно, все и так догадываются… А, кстати, Гермиона, Рон просил передать, чтобы ты не ложилась спать рано. Он хочет с тобой поговорить. — А где он сейчас? — Грейнджер подняла брови. — Он сейчас занят. Он пытается убедить Пэнси Паркинсон, что ужин при свечах в Выручай-комнате — это не свидание, а «стратегическое совещание». У него плохо получается. Гермиона не смогла сдержать смешка. — Откуда ты знаешь? — Я только что оттуда, — Луна пожала плечами. — Комната почему-то открылась и мне. Наверное, решила, что я тоже хочу посмотреть. Пэнси сказала Рону, что если он ещё раз назовёт ужин «совещанием», она наложит на него Сглаз Кожного Зуда. А Рон сказал, что согласен на Сглаз, лишь бы она осталась. И она осталась. Драко хмыкнул. — Уизли растёт в моих глазах. — Все растут, — задумчиво сказала Луна. — Даже туман. Смотрите, он начинает рассеиваться. Скоро взойдёт луна. Она помахала им рукой и побрела дальше по берегу, продолжая собирать камни. Её фигура быстро растворилась в редеющем тумане, и вскоре они снова остались одни. Туман действительно начал рассеиваться. Сначала появились смутные очертания противоположного берега, потом — тёмный силуэт Запретного леса, а затем, словно по волшебству, облака разошлись, и над озером засияла луна, заливающая всё вокруг серебристым светом. Вода перестала быть свинцовой и стала чёрно-серебряной, переливающейся, как жидкое зеркало. Драко поднял голову и посмотрел на небо. — Луна, — прошептал он. — Всегда одна и та же. Что для маглов, что для магов. Что для Пожирателей, что для гриффиндорцев. Ей плевать на наши войны. — Ей не плевать, — возразила Гермиона. — Она просто смотрит и ждёт, когда мы перестанем убивать друг друга и начнём смотреть на неё вместе. Он повернулся к ней, и лунный свет упал на его лицо, смягчая острые черты. — Ты правда веришь, что мы выживем? — спросил он. — Правда, — ответила она. — Потому что я отказываюсь верить в обратное. И потому что у меня есть план. — У тебя всегда есть план. — Именно. И в этом плане ты — важная часть. Так что даже не думай превращаться в воду. Он слабо улыбнулся. — Ладно. Не буду. Но только ради тебя. — И ради герани, — добавила она. — Она без тебя засохнет. Он тихо рассмеялся, и этот смех, хриплый и немного грустный, был самым прекрасным звуком, который Гермиона слышала за последние месяцы. Они ещё долго сидели на берегу, глядя, как луна поднимается выше, как звёзды проступают на очистившемся небе, как вода мерцает в серебристом свете. В какой-то момент Драко накинул на неё свою мантию — она была тёплой от его тела и пахла лавандой и табаком, — и она прижалась к нему теснее. В замке, далеко за их спинами, Уизли и Паркинсон сидели в Выручай-комнате при свечах и спорили о том, является ли ужин свиданием. Пэнси утверждала, что нет. Рон утверждал, что да. Комната, кажется, была на стороне Рона, потому что свечи романтично мерцали, а из ниоткуда появилась ваза с цветами.