***

      Тысячи деревьев тонули в розовом мареве цветения. Лепестки кружились в воздухе теплым снегом, мягко ложась на зеркальную гладь пруда. Бишамон прикрыла глаза; весна цвела у нее внутри, текла по венам, как сок в деревьях, и шелест ветвей отзывался в душе тихим звоном колокольчиков.       Пикник, конечно же, затеяла Кофуку. Сначала Бишамон заявила, что не хочет идти, и что у нее много дел — у них много дел — а потом подумала, может, это было бы лучше, чем торчать дома… и вот теперь они были здесь.       Дайкоку выкладывал из корзинки разнообразные угощения, Ято и Хиёри о чем-то весело переговаривались, Эбису рассматривал упавшие на покрывало цветки, Такемикадзучи сидел с таким видом, будто был готов убить каждого присутствующего, Юкине пытался накормить Мизучи какими-то чипсами (от чего та старательно уворачивалась), а сама Биша держала в руках коробочку персикового сока и думала, что ее выражение лица абсолютно идентично лицу бога грома.       Зато Кофуку буквально лучилась счастьем, одновременно успевая уплетать пирожные, кокетничать с Дайкоку, дразнить Хиёри и фотографировать каждый пролетающий мимо лепесток.       И не только лепесток.       — Ят-чан! Хиёрин! Скажите «peace»! — богиня нищеты наставила на них объектив, и Ято тут же сгреб Хиёри в объятия одной рукой, другой выставляя пальцами букву V и широко улыбаясь. Хиёри что-то возмущенно пискнула, вырвалась, но Кофуку успела их заснять.       Бишамон отвела от них глаза, глядя на Казуму.       Казума тут же слегка склонил голову.       — Виина, позвольте мне.       Забрав у нее сок, он вставил туда трубочку и вернул госпоже так, чтобы она могла пить, не отвлекаясь от созерцания пруда.       Бишамон в который раз почувствовала себя странно.       После того Оохараи, когда ради победы над Отцом Ято Казума стал норой и чуть не умер, прошло чуть больше двух месяцев. Ято забрал у него имя, Бишамон снова сделала его своим ведущим, и… и все было, как раньше.       Хотя все не должно было быть так, как раньше.       Наверное. Может, Бишамон себя накручивала. Но… черт. Он уже дважды умирал у нее на руках, он когда-то давно признавался ей в любви, и она думала, что он… ну, хоть что-то скажет.       А он вел себя, как идеальный дворецкий.       И сейчас, и в те первые дни и недели января, когда они все вместе вернулись в поместье, и в феврале тоже ничего не изменилось. Вообще. Он следил за делами, следил за ее комфортом и за поведением младших шинки, проверял целость границ, отпугивал от дома аякаши (и, как Бишамон подозревала, Ято), и вежливо с ней здоровался.       И все.       Постепенно это начинало приводить ее в бешенство.       Может, самой как-то… хотя бы намекнуть?       Но на что? Как это делается? Бишамон знала о таких вещах только на примере Кофуку с Дайкоку, но эти двое всегда были исключением, и у них все получалось будто само собой. Бишамон так не умела. Она только знала, что могла бы сделать что-то в ответ на его чувства, но, опять-таки — что?       Улыбнуться? Она и так ему улыбалась. Обнять?       Бишамон покосилась на сердитую Хиёри. Щеки у нее порозовели, и было непонятно, то ли ей понравилось, что Ято ее обнял, то ли она хочет сломать ему шею. То ли и то, и другое.       Глядя куда-то поверх ее плеча, Казума придвинул к ней блюдце с вагаси — Бишамон любила такие сладости, он прекрасно это знал, и сейчас это тоже ее бесило.       Может, приказать ему самому обнять ее?       Нет, это не то. Она может приказать что угодно, и он это сделает, но это будет ее воля. Так было не интересно.       — Юкки, а теперь вы с Мизу! — весело воскликнула Кофуку.       Услышав это, они тут же синхронно друг от друга отвернулись, хотя только что вполне мило болтали про пирожные и про то, как Ято ужасен в быту. Юкине вдобавок покраснел до кончиков ушей. Это Кофуку и запечатлела, оставшись полностью довольной кадром, и, проверив фотоаппарат, кивнула сама себе.       Казума краем глаза наблюдал за Бишамон — та сердилась, видимо, уставшая от шума.       То, что ему снова позволили находиться рядом с ней, до сих пор казалось чем-то невероятным; он думал, что богиня заберет у него имя, или, по крайней мере, примет как одного из многих, но она вернула его в статус ведущего, и это было незаслуженной милостью.       Он стал норой, он буквально ее предал, неважно, что имени, которое дал Ято, у него больше не было — это все равно случилось. Неважно, что это было ради того, чтобы ее защитить. Каким бы ни был мотив, это было предательство. Но Бишамон не злилась, Бишамон простила, Бишамон рыдала в тот Оохарай так, что ему казалось — сами небеса плачут снегом ей в унисон, Бишамон звала его по имени, потому что он был ей нужен, несмотря ни на что.       Может, это и была ее любовь, а он тогда считал, что этого недостаточно, и что боги вообще не способны любить…       Казума посмотрел на Кофуку.       Кофуку как раз отвлеклась от фотографирования и уселась на покрывало, опираясь спиной на бок Дайкоку. Дайкоку достал из коробочки ярко-зеленое пирожное с матча и поднес к ее губам. Богиня нищеты приоткрыла рот, как птенец, съела моти и довольно зажмурилась, прижимаясь к нему сильнее.       — Вкусно-о-о! — пропела она, пачкая нос в пудре и вытираясь о его рукав. Дайкоку достал платок и, ворча, принялся стирать следы пудры с ее лица — так бережно, будто она была фарфоровой.       Казума отвел взгляд. Вот оно. Прямо перед ним. Это даже не казалось приторным, потому что не было фальшивым. Они не играли роль, они просто… так жили. Они были собой. Кофуку была богиней, но все равно искренне любила человека, принимала его любовь, как нечто естественное, и плевать хотела на законы Небес.       Тоже заметив эту сцену, Бишамон сравнила то, как Дайкоку кормит Кофуку, и как Казума подает ей сок с трубочкой. Разница была настолько катастрофической, что ей захотелось запустить этой коробочкой в ближайшую сакуру.       — Казу, Биша, теперь вы! — дожевав пирожное, Кофуку вскочила на ноги и снова схватила фотоаппарат.       Бишамон вздрогнула, чуть не выронив сок. Казума рядом так же дернулся, нервно поправляя очки.       — Ну посмотрите сюда! — не унималась Кофуку. — Давайте, обнимитесь!       Обняться?.. Она что, начала читать мысли?       Бишамон почувствовала, что краснеет, почти как Юкине, и тут же разозлилась — на Кофуку с ее шинки, на себя, на этот идиотский пикник, на издевательскую и слишком понимающую улыбку Ято, на сакуру — какого черта это дерево вообще вздумало цвести в этом году? — и на Казуму, который должен был… Биша не знала, что. Но должен был.       Она даже смотреть на него не хотела, не то что… фотографироваться.       Вдруг к ее плечу прижалось что-то теплое. Ладонь осторожно и твердо опустилась на талию — Казума не стал притягивать ее к себе, как Ято Хиёри, но приблизился так, что Бишамон почувствовала его тепло.       — Если вы настаиваете, Кофуку-доно… — его голос прозвучал на удивление ровно.       Бишамон застыла, глядя прямо перед собой.       Фотоаппарат громко щелкнул, ловя кадр. Казума отстранился в идеальное время — так, чтобы это не выглядело ни как бегство, ни как нарушение границ.       Допив сок, Бишамон все-таки швырнула свою коробочку в дерево.