***

После оглашения результатов первого этапа, мирная, относительно спокойная, а местами даже весёлая жизнь в MILGRAM была закончена. Обвинительные приговоры для некоторых участников обошлись ухудшением не только морального, но и физического состояния. Не без помощи, конечно. Котоко встряхнула шейкер, в котором развела протеин. Чёлка прилипла к лицу после тренировки, а в теле всё ещё оставался жар. В столовой никого не было, хотя раньше заключенные часто проводили время за едой вместе, беседуя о чём придётся. Но атмосфера изменилась: милграмовцы предпочитали обедать в одиночку или разбившись на пары. Однако вряд ли сейчас кто-то бы захотел поболтать с Котоко после того, что она сделала с сокамерниками. Точнее, с виновными. В любом случае Котоко и раньше не была особо сговорчивой. Предпочитающая собирать информацию о заключенных, наблюдая за ними, она ничего не теряла.   Девушка опёрлась на столешницу и сделала первый глоток. Как обычно тот же вкус и та же граммовка. Только теперь к ней никто не подойдёт с просьбой сделать глоточек. Котоко поморщилась. «И к лучшему», — пронеслось в мыслях. Она всегда была одинока: в своих стремлениях, в своей борьбе, на протяжении всей своей жизни. Они получили по заслугам. За преступления надо отвечать, и, если виновные не могут ответить перед законом, тогда ответят перед ней. «Дура ты! Карательницей себя возомнила?», — выкрикнула Юно, падая рядом с избитой Махиру. Она испуганно смотрела на кровь, которая стекала по лбу раненной девушки тонкими струйками. Следом влетел Шидо, за ним — Казуи, который сразу преградил путь к Махиру, недобро смотря на Котоко взглядом, в котором читалась готовность к драке. Котоко фыркнула. Она уже закончила. Развернувшись, девушка вышла из камеры и оставила остальных суетиться над телом виновной. Котоко сжала зубы. Никакая она не карательница и не палач. Она защитила слабых, наказала тех, кто этого заслуживал. Кто, если не она, восстановит равновесие на весах справедливости? Кто защитит тех, кто сам на это не способен? Кто устранит зло, если судебная система бездействует? Плевать, что о ней думают другие заключенные. Ненавидят? Без разницы. Осуждают? Неважно. В её голове нет и крупицы сомнения насчёт содеянного. Котоко сделала последний глоток, сполоснула шейкер, отряхнула от воды руки. Щелчок — свет в столовой погас. Вряд ли кто-то ещё придёт сюда в такое позднее время. Она не знала, какой сейчас час, но собственные биологические часы подсказывали о наступившей ночи. Другие заключенные жили по такому же принципу, предпочитая ближе к позднему вечеру запираться в личных камерах. В такое время можно было столкнуться разве что с Казуи, который решил выпить перед сном. Котоко презрительно хмыкнула. Слабость. По сравнению с ней все они лишь кучка слабаков, совершивших преступления из личных прихотей и собственной немощности. Она вышла в коридор и направилась в конец к своей камере. Послышался всхлип. Котоко подняла глаза и увидела человека, которого ожидала встретить меньше всего. Махиру сидела в инвалидной коляске, которую попросил для неё Шидо, посреди коридора. В такое-то время. Раздался второй всхлип. Котоко поморщилась. Было непонятно плачет она или ей просто больно передвигаться. В любом случае, Котоко до этого дела нет. Эта обезумевшая от любви дура получила по заслугам, теперь пусть почувствует какого это – страдать. Кажется, Махиру вздрагивает, когда слышит приближающиеся шаги. Котоко проходит мимо, даже не смотря на неё. Ведь ей должно быть плевать на тех, кто посмел совершить преступление против слабых, но что-то глубоко внутри скребётся о стенки внутренностей так, что перехватывает дыхание. Неужели ты боишься посмотреть на то, что ты натворила? Котоко ускорила шаг, отбрасывая неуместную мысль. Никогда поход до камеры не ощущался таким долгим, никогда её не посещали подобные сомнения, никогда до этого она не… — Помоги мне… От этих слов всё разом замерло. Котоко остановилась невольно, но не обернулась. — Прошу, — снова послышался хриплый девичий голос. Котоко повернулась. Махиру не смотрела на неё, она сидела, опустив голову, перевязанную бинтом. Пальцы сжимали обод колес, но коляска почему-то не двигалась. Котоко быстро заметила, что переднее колёсико отпало, поэтому теперь коляска немного накренилась вбок, потеряв равновесие. Зажглась лампочка, которая была выключена, и часто замигала. Свет попал на лицо Махиру: бледные губы, тени под глазами, лицо цвета мертвеца. Котоко отшатнулась. На секунду ей показалось, что перед ней уже неживой человек. Но лампочка погасла и наваждение исчезло вместе со светом. Котоко приблизилась. — Не опрометчиво ли с твоей стороны просить ту, что чуть не убила тебя? Махиру подняла на неё глаза. — Наверняка у тебя были причины, чтобы поступить так… —прошептала она. — Если ты решишь убить меня сейчас — я приму это. Но оставаться посреди коридора я не хочу. У Шидо-сана и так много проблем со мной, думаю, он рассердится, узнай, что я ослушалась его… — договорив, она закашлялась. Когда кашель прекратился, Махиру открыла рот, видимо, хотя сказать что-то ещё, но Котоко не стала слушать. Она резко очутилась на корточках рядом с коляской, подняла колёсико, небрежно вручив его девушке в здоровую руку. Махиру смотрела на неё не верящими глазами, но, поймав недобрый взгляд в ответ, опустила их и уставилась на сломанное колёсико. Она почувствовала, как коляска отклонилась назад, так что передние колёса оторвались пола. От неожиданности девушка охнула, покрепче прижав колёсико к груди. Ничего не говоря, Котоко покатила её по направлению к камере. Махиру тоже молчала. Котоко сильно сжимала ручки коляски, пытаясь не думать, чем она сейчас занимается, но внутренний голос не умолкал. Жалко ли ей эту побитую нарушительницу? Нет. Сочувствует ли она ей? Тем более нет! Котоко просто выполняет свою работу — защищать слабых. Сейчас Махиру слабая. Из-за неё. Не сделай Котоко из неё тогда инвалида, Махиру могла бы спокойно передвигаться, а утром стоять у плиты, готовя что-то вкусное для всех заключенных. Котоко хмурится. Какая разница? Она — убийца. Убийцы заслуживают наказания. Котоко его осуществляет. Не познав страданий, такие люди никогда не поймут всю тяжесть их деяний. То, что Махиру оказалась в таком положении — её собственная заслуга. Котоко лишь посредник. Но почему тогда внутри всё сжимается от одного воспоминания о мертвецки бледном лице девушки? Почему после слов о принятии смерти от её руки у Котоко перехватывает дыхание? Как случилось, что Махиру вместо ненависти, злости и обиды шепчет что-то о понимании её поступка? Котоко не знала ответа. Или знала, но боялась признаться самой себе. Она откинула вредоносные мысли одним взмахом головы. Нечего об этом думать, тем более, они уже пришли. Девушка толкает коляску внутрь, отпуская ручки, ставит её в исходное положение. Дыхание Махиру, хриплое и слишком громкое, заполняет всё пространство вокруг Котоко. Она спешит уйти: кидается к двери, как к спасательному кругу, но препятствием между коридором и чужой камерой становится раздавшийся надрывный кашель, сменяющийся громким мычанием от боли. Голос в голове бьёт тревогу: беги. Но она не двигается с места. Пока не слышит тихий плач, сопровождающийся удушающим дыханием. — Что с тобой? Позвать Шидо? — трясет Котоко за плечо. Девушка силится что-то сказать, однако получаются лишь неразборчивые звуки. Котоко уже собирается переступить через себя и бежать за врачом, но в последний момент Махиру останавливает её, хватая за рукав смирительной рубашки. — Н-не надо… — еле как шепчет она. — Сейчас пройдёт. — она сжимается, опуская голову, но чужой рукав не отпускает. Котоко не уходит. Ждёт. Не потому что волнуется, а потому что ей не надо, чтобы эта придурошная откинулась здесь и сейчас. Всё-таки она наказывает, а не убивает. Через время Махиру полегчало. Дыхание оставалось таким же глухим, но она, по крайней мере, больше не задыхалась от приступов. Котоко выдёргивает руку из чужой хватки. Это не составляет труда, ведь она такая слабая. Тяжело становится, когда Махиру вслед зовёт тихим «Котоко-чан, постой», — и это звучит громче любого крика. — Я не смогу сама пересесть на кровать… — Слезть смогла, а назад не можешь? — скрестила руки на груди Котоко. — Я не подумала об этом, — призналась девушка, — Я просто хотела попробовать передвигаться на более длинные дистанции, — вздохнула она. — Ну и дура. Махиру грустно улыбнулась. И правда ведь. Котоко закатила глаза. Сколько же в мире таких глупых и наивных людей, идущих на поводу у своего эгоизма. Она подошла к девушке, смотря на неё сверху вниз. Махиру подняла глаза, в которых на первый взгляд зияла бесконечная пустота. Котоко думала, что это от физических страданий. От сломанных костей и жгучей боли, разъедающей хрупкое тело. Но чуть приглядевшись, Котоко вздрогнула от ужаса, тронувшего её сознание: в янтарных глазах промелькнуло нечто такое, что заставило её задержать дыхание. Это не физическая боль, не чувство неполноценности от того, что её признали виновной, не боязнь нового нападения. Это страшнее, чем всё перечисленное. Котоко не могла дать названия этому чувству. Все преступники раньше смотрели на неё со злостью и ненавистью, страхом и отчаянием. Другого не дано. Но в этих нежных потухших глазах читалось совсем иное, и это пугало Котоко. — Котоко-чан, а ты достаточно высокая для японки, — сказала Махиру, прищурившись. Ничего не ответив, Котоко поставила ноги по бокам чужих босоножек, надёжно зафиксировав положение. Взяв Махиру под руки и крепко прислонив к своей груди, она хотела быстро пересадить её на постель, но внезапно замерла, когда из-за разницы в росте, девушка случайно коснулась холодным кончиком носа её шеи. Котоко невольно ослабила хватку, на долю секунды потеряв равновесие. Пытаясь удержать вес обеих, она задела Махиру за сломанную руку, та, почувствовав резкую боль, негромко взвизгнула, зажмурившись, постаралась ухватиться за чужую смирительную рубашку. — Терпи, — прошипела Котоко. Она усиленно пыталась избегать смотреть на Махиру полностью, а тем более пересекаться с ней взглядами. В эти моменты перед ней всплывала либо склонившаяся фигура, безжизненное лицо которой в свете белой лампы напоминало остывший труп – а воспоминание о мимолётном прикосновении носа к шее, только подтверждало это видение: Махиру была такой холодной – либо ей вспоминалось нечто, обитавшее на дне глаз девушки. Неизвестность пугала, но ещё больше ужасал факт того, что она чувствовала себя пойманной рядом с этим человеком. Укладывая Махиру в постель, Котоко небрежно накинула тонкое одеяло поверх чужого тела. Шидо совсем дурак, если не додумался попросить для неё что-то потеплее, ведь так она совсем остынет. — Спасибо, Котоко-чан. Глупое обращение. — Я не жалею о сделанном, — сказала Котоко. — Если тебя снова объявят виновной — добью, — Котоко поймала себя на мысли, что говорит это не столько из реальных побуждений, сколько из желания убедить себя саму в этом. Махиру не вздрогнула. Не испугалась. — Я люблю людей, которые преданы своей работе, Котоко-чан, — прошептала она, одарив девушку искренней улыбкой. Котоко сжала челюсти и, резко развернувшись, покинула камеру быстрым шагом, небрежно закрыв за собой дверь. На следующий день в комнате Махиру появилось тёплое одеяло. Ну и кто теперь дура?