Часть 1

Рейкьявик в декабре — это город, который не знает, что такое день, потому что солнце, если оно вообще решает показаться, висит низко над горизонтом всего несколько часов, а в остальное время здесь царят сумерки. Огни в окнах домов зажигаются уже к обеду, улицы пустеют, и город замирает в ожидании чего-то, что никак не наступает. Элла приехала сюда четыре дня назад — уставшая, замерзшая, с чемоданом, полным теплых свитеров, которые она купила специально для этой поездки в берлинском секонд-хенде, и со списком мест, которые нужно увидеть, прежде чем вернуться к работе, к бесконечным дедлайнам, к клиентам, которые пишут в полночь и ждут ответа через пять минут, к жизни, которая высасывала из неё силы по капле. Она работала фотографом. Она любила свою работу, когда смотрела в видоискатель, мир становился понятным, и она знала, что делать. Но после съёмок, когда камера убиралась в рюкзак, а она оставалась одна в своей маленькой берлинской квартире, мир снова становился размытым, и она не знала, как его сфокусировать. Рейкьявик она выбрала случайно — закрыла глаза, ткнула пальцем в карту Европы, и палец упёрся в этот клочок земли посреди Северной Атлантики, где в декабре темно почти круглые сутки, а температура редко поднимается выше нуля, и где, как ей сказали в интернете, можно увидеть северное сияние, если повезёт с погодой. Ей повезло — на второй день небо расчистилось, и зелёные ленты затанцевали над заливом, отражаясь в чёрной воде. Она смотрела на гейзеры, которые выстреливали кипятком в серое небо, и на водопады, замерзшие наполовину, и на лавовые поля, покрытые мхом, который здесь называют «эльфийским», и на церковь Хадльгримскиркья, которая возвышалась над городом, и всё это время чувствовала, как напряжение, копившееся месяцами, понемногу тает. Завтра она улетала. Самолет стоял в аэропорту Кеблавик, чемодан был уже наполовину собран, и сувениры для коллег лежали на кровати в её маленькой гостевой комнате. И сегодня, в последний вечер, она решила сделать то, что откладывала три года. Проколоть соски. Идея пришла к ней ещё в Берлине, задолго до того, как жизнь стала серой и утомительной. Она случайно наткнулась на фотографию в интернете — девушка с веснушками и светлыми волосами, как у неё, стояла на пляже в бикини, и сквозь тонкую ткань угадывались маленькие металлические точки, и Элла тогда подумала: «Это красиво. Я тоже так хочу». Она представляла, как золотые штанги будут блестеть в её сосках, как они будут просвечивать сквозь футболку, как она будет смотреть на себя в зеркало и чувствовать себя не просто женщиной. Но потом была работа, и усталость, и бесконечные «потом», и страх перед иглой, и страх перед болью, и страх перед тем, что она сделает это неправильно, не в том месте, не с тем человеком. А теперь, в Рейкьявике, где она никого не знает, где никто не знает её, где она может быть кем угодно и делать что угодно, она осмелилась. Студия «Валькирия» нашлась по отзывам — сплошь пятерки и восторженные «лучший мастер в Исландии», «Бьорн — волшебник», «руки Бога, больно, но красиво», «доверила бы ему свою жизнь и своё тело». Она читала эти отзывы вечером, лёжа в постели, под шум дождя за окном, и представляла себе мастера — кого-то среднего между хирургом и викингом, спокойного, уверенного, с холодными глазами и тёплыми руками. Она записалась на последний час перед закрытием, потому что не хотела ни свидетелей, ни очереди, ни чужого любопытства. *** Дверь открылась с тихим звоном, и Элла шагнула внутрь, в тепло, которое пахло антисептиком и кожей. Она остановилась у порога, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, потому что здесь, в подвале старого дома, даже в четыре часа дня было темно, и только несколько ламп разгоняли тьму по углам, оставляя мягкие, размытые тени. Стены были темно-серыми, почти чёрными, и на них висели фотографии работ — пирсинг в губах, в бровях, в пупках, в сосках, в языке, в носу, везде, куда только можно вставить маленький кусочек металла. Элла смотрела на эти фотографии и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее, потому что скоро её собственное тело станет таким же холстом, и её собственные соски будут украшены, и она будет смотреть на себя в зеркало и вспоминать этот день. В углу стояла высокая кушетка, обитая чёрной кожей, похожая на ту, что стоит в кабинете у стоматолога, но шире и массивнее. Рядом с кушеткой — столик на металлических колесиках, накрытый стерильной салфеткой, с разложенными инструментами, которые блестели под светом лампы. А в другом углу, у стены, стоял низкий стул на колёсиках — такой, на каких сидят мастера, когда работают долго и нужно, чтобы спина не уставала. — Привет, — сказал голос из глубины комнаты, из-за чёрной занавески, которая отделяла стойку регистрации от остального пространства, и этот голос был низким, но не грубым, мягким, как бархат, с лёгким акцентом. Элла повернула голову, и занавеска колыхнулась, и из-за неё вышел он. Бьорн. В первый момент она подумала, что дверной проём слишком узкий для него, потому что его плечи занимали всё пространство, и казалось, что ему приходится слегка наклоняться, чтобы пройти, как будто он был не человеком, а медведем. Он был огромным — не просто высоким, а именно огромным, как скала. Его волосы были короткими и тёмными, вьющимися, с лёгкой проседью на висках. Его борода была такой же тёмной, вьющейся, ухоженной, с чёткими линиями, которые подчёркивали его скулы и челюсть. Он был в чёрной футболке с коротким рукавом, и его руки — огромные, мускулистые, покрытые татуировками, которые вились вокруг бицепсов и предплечий — были обнажены, и Элла невольно задержала взгляд на его пальцах. Толстых, с коротко остриженными ногтями, но не грубых, а каких-то уверенных. Пальцах человека, который знает, как обращаться с иглой, как обращаться с телом. — Ты Элла? — спросил он. — Да, — ответила она, и её голос прозвучал выше, чем обычно. — Я Бьорн, — сказал он, и его светлые глаза — неожиданно светлые для такого тёмного лица — скользнули по её фигуре, задерживаясь на её лице, на её шее, на её груди. И в этом взгляде не было ничего профессионального. Он смотрел на неё так, будто она была не клиенткой, записавшейся на прокол, а женщиной, которую он хотел. Элла почувствовала этот взгляд кожей. Она почувствовала, как её щёки заалели, как её дыхание стало чаще, как её соски затвердели в ответ на его взгляд, как будто её тело уже знало, что он будет их касаться. — У тебя запись на прокол сосков? — Да. Он кивнул, и его губы изогнулись в лёгкой улыбке. — Раздевайся до пояса, — сказал он, жестом приглашая её к кушетке. — Садись. Я подготовлю инструменты. Элла сняла пуховик и повесила его на крючок у двери. Потом она стянула через голову шерстяной свитер с оленями, и прохладный воздух студии коснулся кожи. Она поежилась, но не от холода, а от осознания того, что через секунду она останется в одном лифчике перед этим огромным мужчиной, который стоял к ней спиной, натягивая чёрные латексные перчатки, и даже его спина — широкая, массивная — заставляла её сердце биться быстрее. Она замерла на секунду перед тем, как расстегнуть застежку. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат на застёжке, и расстегнула её. Элла осталась обнажённой до пояса, стоя посреди студии. Она села на кушетку, и её ноги не доставали до пола — кушетка была высокой, специально, наверное, чтобы мастеру было удобно работать, но для неё, с её короткими ногами и детским ростом, это было неудобно. Бьорн повернулся к ней, и его светлые глаза прошлись по её груди медленно, смакуя, как будто он рассматривал произведение искусства, которое хотел купить, но не был уверен, что хватит денег. Он не скрывал своего взгляда, не делал вид, что смотрит профессионально, не прятал глаза за маской равнодушия. Он смотрел на неё так, как мужчина смотрит на женщину, которая ему нравится, с интересом, с желанием. — Хорошо, — сказал он. — Ты готова? — Да, — ответила она, и её голос не дрожал. Он подошёл к ней, и его огромное тело нависло над ней, заслоняя свет лампы. Он нагнулся к её груди, и сразу стало понятно, что ему неудобно. Кушетка была высокой, она сидела на ней, а он стоял, и ему приходилось сгибаться чуть ли не пополам, чтобы его лицо оказалось на уровне её сосков. Его спина напряглась, плечи поднялись, и он замер в этой неловкой позе, пытаясь дотянуться до неё. — Ну, крошка, — сказал он, и в его голосе появилась усмешка, тёплая, почти ласковая. — Ты такая маленькая, что мне неудобно. Он выпрямился, и Элла почувствовала, как тепло его тела отодвинулось, и ей стало холодно без него. Он оглянулся, подкатил к себе низкий стул на колёсиках, сел на него и подъехал к кушетке так близко. Теперь их лица были почти на одном уровне. Он сидел на низком стуле, она на высокой кушетке, и его глаза смотрели прямо в её глаза, и его дыхание касалось её сосков. — Так лучше. Он снова нагнулся к её груди. — Сначала я сделаю разметку, — сказал он. — Ты должна утвердить положение. Он взял в руки маркер, тонкий, фиолетовый, и его пальцы — огромные, в чёрных перчатках — легли на её грудь. И это прикосновение было не профессиональным. Оно было нежным. Медленным. Он держал её грудь в своей ладони, и она помещалась целиком, такая маленькая, такая хрупкая. Его большой палец провёл по соску, отмечая точку для прокола, но задержался на секунду дольше, чем требовалось, и эта секунда заставила Эллу сжать бёдра. Он поставил точки на её сосках, аккуратно, симметрично. — Так? — спросил он, показывая на точки. — Да. — Ты дрожишь, — сказал он, и его рука легла на её бедро, сжимая, и её бедро было таким маленьким в его огромной ладони, что она почувствовала себя игрушкой. — Боишься? — Немного, — призналась она. — Не бойся, крошка. Я сделаю всё быстро и аккуратно. Ты даже не успеешь испугаться по-настоящему. Он убрал руку с её груди и взял со столика зажим. — Возьми, — сказал он, протягивая ей зажим. — Зажми между зубами. Будет больно, и я не хочу, чтобы ты прикусила язык. Она взяла зажим и зажала его между зубами, чувствуя себя глупо, похожей на пациента в кабинете дантиста, но в то же время странно защищенной, потому что зажим давал ей что-то, на чем можно сосредоточиться. Бьорн взял иглу, и его руки, несмотря на их размер, двигались с удивительной точностью, как у человека, который делал это тысячи раз. — Смотри на меня. Она посмотрела в его светлые глаза. — Не отводи глаз, — сказал он. — Смотри только на меня. Дыши со мной. Вдох. Она вдохнула, и воздух наполнил её лёгкие. Она почувствовала, как её грудь поднялась, и его глаза опустились к её соскам. — Выдох. Игла вошла в её сосок. Боль была острой, чистой, как порез, как что-то, что прожигает кожу и остаётся внутри, напоминая о себе жаром и пульсацией. Элла вцепилась в край кушетки так сильно, что побелели костяшки, и её ноги замерли, напряглись. Она не кричала — зажим мешал, — но из её глаз брызнули слёзы, и она не могла их остановить, потому что тело реагировало на боль быстрее, чем мозг успевал сказать «всё в порядке». — Почти, — сказал он. — Ты молодец, крошка. Остался второй. Ты справишься? Она кивнула, не в силах говорить. Элла почувствовала, как слезы текут по её щекам. Он вставил штангу — она чувствовала, как металл скользит сквозь свежий прокол, холодный и гладкий — и закрутил шарики на концах. Потом наклонился к другому соску, и его пальцы снова коснулись её груди, и Элла уже не знала, где боль, а где её отсутствие, потому что адреналин смешал все ощущения в один коктейль, который ударил в голову сильнее любого алкоголя. — Смотри на меня. — Вдох. Она вдохнула, и в этот раз боль пришла быстрее, чем она ожидала, но она была готова. Она сжимала край кушетки, сжимала зубами зажим, сжимала всё, что могла. — Тише, крошка, — сказал он, и его голос был таким нежным, таким ласковым, что она почти забыла про боль. — Почти всё. Ты такая смелая. Бьорн вставил вторую штангу, закрутил шарики, и Элла выдохнула так глубоко, как не дышала, наверное, всю эту минуту, пока игла была в её теле. Он не отодвинулся, всё ещё сидел на низком стуле, его лицо было на уровне её груди, его руки всё ещё лежали на её бёдрах. Он смотрел на неё снизу вверх — на её грудь с штангами, на её мокрые от слёз щёки, на её губы, которые она закусила, чтобы не закричать, на её глаза, которые смотрели на него с доверием. — Бьорн, — сказала она почти шепотом. — Что, крошка? Она помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони становятся влажными. — Я хочу сделать кое-что ещё, — сказала она медленно, подбирая слова. — Кое-что более запретное. Бьорн замер. Его пальцы на её бёдрах сжались. Его светлые глаза потемнели, зрачки расширились, и она увидела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. — И что же это? — Я хочу... Я хочу, чтобы ты взял меня. Она произнесла это так, будто бросала вызов, будто переступала черту, за которой нет возврата. Бьорн медленно поднялся со стула. Его огромное тело нависло над ней, заслоняя свет лампы, и она почувствовала себя маленькой. Он наклонился к ней, его борода коснулась её щеки, и его губы оказались в миллиметре от её губ. — Ты уверена? — прошептал он. — Я не хочу, чтобы ты потом жалела. — Я не пожалею. Он посмотрел на неё долгим взглядом, но не нашёл ничего, кроме твёрдой решимости и такого же голода, какой горел в его собственных глазах. — Тогда пойдём, — сказал он, протягивая руку. Она взяла его за руку, и её ладонь утонула в его ладони. Он повёл её за чёрную занавеску, и Элла оказалась в маленькой комнате, которую не заметила, когда вошла в студию. Комната была уютной — не в том смысле, в котором уютными бывают гостиные в журналах про дизайн интерьера, а в том, в котором уютно пахнет: кофе и кожей и чем-то сладким, возможно, ванилью. Здесь был диван, широкий, низкий, заваленный пледами, которые выглядели так, будто их вязала чья-то бабушка много лет назад, тёплыми, мягкими, с узорами, напоминающими исландские пейзажи. В углу горел торшер, и его свет был жёлтым, тёплым, совсем не похожим на холодный белый свет лампы в основной комнате. На полках стояли книги и фотографии в рамках: горы, океан, люди. — Раздевайся. Элла не стала медлить, не стала играть в игры, которые никогда не умела играть, не стала кокетничать или притворяться застенчивой, потому что застенчивость уже была неуместна. Она расстегнула пуговицу на джинсах, стянула молнию, и звук расстёгивающейся молнии показался ей громким. Ткань упала к её ногам, открывая белые кружевные трусики, которые она надела сегодня утром. Она сняла трусики, медленно, потому что её пальцы дрожали, и они упали на пол рядом с джинсами. Она осталась полностью обнажённой перед ним — маленькой, хрупкой, с веснушками на носу и плечах, которые на белой коже казались россыпью корицы, с штангами в сосках, которые блестели при каждом её вдохе. Бьорн не торопился. Он стоял перед ней, всё ещё одетый, и смотрел на неё так, будто она была произведением искусства. Он смотрел на неё так долго, что она начала чувствовать себя неловко, но не потому, что ей было стыдно, а потому, что его взгляд был таким тяжёлым, таким полным желания, что она боялась, что её сердце не выдержит и выпрыгнет из груди. — Твоя очередь, — сказала она. Он улыбнулся, и его огромные руки потянулись к подолу чёрной футболки. Он стянул её через голову медленно, как будто тоже хотел, чтобы она смотрела, чтобы она запоминала. Его тело открывалось постепенно — сначала живот, покрытый тёмными волосами, которые спускались от пупка ниже, туда, где начинались джинсы, потом грудь, широкая, мощная, с татуировками, которые вились вокруг грудных мышц, потом плечи, огромные, с рисунками, которые она не могла разобрать в мягком свете торшера. Когда футболка упала на пол, Элла увидела его полностью, огромного, мускулистого. Он расстегнул джинсы не глядя, привычным движением, и они упали к его ногам. Бьорн остался в одних боксерах, чёрных, обтягивающих, под которыми угадывался его твердый член. Когда он снял и их, Элла увидела его полностью — огромный, толстый, такой, что у неё перехватило дыхание, потому что она не была уверена, что сможет принять его целиком. Элла сделала шаг к нему — один маленький шаг по холодному бетонному полу, покрытому тонким ковром, — и опустилась на колени. Пол был холодным под её коленями, и она почувствовала, как холод пробирается сквозь кожу, но она не обратила на него внимания, потому что всё её внимание было сосредоточено на нём, на его члене, который находился прямо перед её лицом, на уровне её губ, огромный, пульсирующий. — Ты не обязана, — сказал он, и его голос был хриплым, почти грубым. — Мы можем сделать что-то другое. — Я хочу, — ответила она, и её голос был твёрдым, потому что она действительно хотела почувствовать его вкус, хотела услышать его стоны, хотела увидеть, как его лицо искажается от удовольствия, которое она ему дарит. Она взяла его член в руку, и её пальцы не сомкнулись вокруг него, таким толстым был он. Она почувствовала его тяжесть, его жар, его пульсацию, которая передавалась её пальцам. Он был твёрдым, но кожа на нём была мягкой, бархатистой, и она провела большим пальцем по головке, чувствуя, как он вздрагивает от этого прикосновения. Она наклонилась и провела языком по головке медленно, пробуя его вкус, и он застонал, как человек, который сдерживался слишком долго и наконец позволил себе расслабиться. Этот стон заставил её сжать бёдра, потому что она чувствовала его где-то глубоко внутри, в том месте, которое уже начало пульсировать в такт её сердцу. Она взяла его в рот настолько, насколько могла, но он был слишком большим, и она не могла взять его глубоко. Её губы растянулись вокруг него, и она чувствовала, как уголки губ напрягаются, как скулы сводит от усилия, как слюна собирается во рту, потому что её рот не был создан для того, чтобы принимать такие размеры. Она сосала его нежно, потом сильнее, потом опять нежно, играя с его напряжением, как музыкант играет на струне, то ослабляя, то натягивая до предела. Она попыталась взять глубже и подавилась. Её горло сжалось рефлекторно, слёзы выступили на глазах, и она отстранилась, чувствуя, как её горло горит. Она почувствовала себя глупо, неумелой, слишком маленькой для него, и ей захотелось провалиться сквозь землю. — Ничего страшного, — его рука легла ей на голову, нежно погладила волосы и горящее жаром ухо. Она снова опустила голову к его члену, и в этот раз она была осторожнее, медленнее. Она брала его в рот настолько глубоко, насколько могла, не заставляя себя, не давясь. Её рука работала у основания, сжимая то, что не помещалось в рот, двигаясь в такт движениям её губ и языка. Она сосала его, облизывала, водила языком по головке, и он стонал громче. Его пальцы сжимали её волосы, и она чувствовала, как его член пульсирует у неё во рту, как он становится твёрже, как он приближается к грани. Но он не кончил. Он отстранил её голову мягко, но решительно, и она подняла глаза и увидела его лицо: раскрасневшееся, с расширенными зрачками, с капельками пота на лбу. Он тяжело дышал, и его грудь поднималась и опускалась. Татуировки на его груди двигались вместе с мышцами, как живые. — Хватит, — сказал он хрипло. — Я хочу быть внутри тебя, когда кончу. Он поднял её на руки легко, как пушинку. Её ноги обвились вокруг его талии, а руки — вокруг его шеи, и она повисла на нём, чувствуя, как его член упирается ей в живот, как его борода щекочет её щеку, как его дыхание смешивается с её дыханием. — Ты даже не весишь ничего, — сказал он, и в его голосе было удивление, как будто он не ожидал, что она будет такой лёгкой. — Я могу держать тебя сколько захочу. Он прижал её к стене, холодной, шершавой, с фактурной штукатуркой, которая царапала её спину через тонкую кожу, и она вздрогнула от контраста: холод сзади, жар спереди, его жар, который проникал в неё через его кожу. Он одной рукой держал её под ягодицами, пальцы впивались в мягкую плоть, оставляя отпечатки, а второй рукой направил свой член к её входу, влажному, пульсирующему в такт её сердцу. Он вошёл в неё так медленно, что она чувствовала каждый миллиметр его члена. Она была влажной, и это помогало, но всё равно было тесно, потому что он был таким большим, а она такой маленькой. Но боль эта была сладкой, желанной, как напоминание о том, что она жива, что она чувствует. Бьорн начал двигаться медленно, глубоко, и каждый его толчок прижимал её к стене. Она чувствовала, как холод бетона проникает в её спину, а жар его тела проникает в неё изнутри, и эти два ощущения смешивались в один коктейль. Она висела на нём, полностью зависимая от его силы, от его рук, от его ритма, и это чувство — быть взятой, быть удерживаемой им — заставляло её терять контроль. Она стонала, вцепившись в его плечи, чувствуя, как её тело поднимается и опускается в такт его толчкам, как её грудь трётся о его грудь, и штанги в сосках создают электрические разряды, которые пробегали от сосков к животу, к клитору, к пальцев ног. Он двигался быстрее, его толчки стали глубже, и она чувствовала, как его член упирается в самое нутро, куда только можно дотянуться, как он заполняет её до краёв. Она кончила в первый раз, и оргазм ударил её как волна. Элла выгнулась на его руках, вцепившись в его плечи. Она кончала долго — дольше, чем когда-либо в жизни, — и он не останавливался, продолжал двигаться в ней, продлевая её удовольствие. Когда последние судороги затихли, и она обмякла в его руках, тяжело дыша, мокрая от пота и слёз, он вышел из неё и отнёс её на диван. Он опустился на диван, и она оказалась у него на коленях, сидя на нём верхом, чувствуя, как его член упирается ей в живот. Он смотрел на неё снизу вверх, и его светлые глаза блестели в мягком свете торшера. — Ты такая красивая. Она улыбнулась и провела пальцами по его бороде, чувствуя, как волоски щекочут её подушечки, как его кожа теплеет под её прикосновением, как его глаза закрываются от удовольствия. Элла приподнялась на коленях, нащупала рукой его член и направила его к своему входу и медленно опустилась на него, чувствуя, как он входит в неё, как он заполняет её. Он вошёл в неё почти полностью, и она замерла на секунду, привыкая, чувствуя, как его член пульсирует внутри неё, как её стенки сжимаются вокруг него. Она начала двигаться, медленно поднимаясь и опускаясь, чувствуя, как его член скользит внутри неё, как головка касается её шейки матки. Она была сверху, контролировала ритм, решала, как глубоко и как быстро, и это чувство — быть хозяйкой положения — заставляло её чувствовать себя сильной. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах было восхищение, смешанное с желанием. Его руки гладили её бёдра, её талию, её грудь, осторожно, не касаясь сосков, потому что они были слишком чувствительными после прокола. Она ускорилась, её дыхание стало чаще, её стоны громче, и она чувствовала, как оргазм снова нарастает где-то глубоко внизу живота. Но она не хотела кончать первой, хотела, чтобы он кончил вместе с ней, чтобы они упали в эту пропасть одновременно. — Кончай со мной, — прошептала она, наклоняясь к его уху. Он застонал, и его пальцы впились в её бёдра. Он кончил первым — она почувствовала, как его член пульсирует внутри неё, как горячая струя ударяет в её стенки, как он выгибается под ней, и его стон смешивается с её дыханием. И в этот момент она кончила второй раз за эту ночь, но сильнее, глубже, потому что она чувствовала, как его сперма заполняет её, тёплая, густая, обильная. Она закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом ощущении — быть наполненной, быть желанной. — Ты такая тёплая, — прошептал он ей в ухо. *** Элла проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Сначала ей показалось, что это сон, но потом она почувствовала тепло чьего-то тела, прижатого к её спине, чьей-то руки, лежащей на её талии, чьего-то дыхания, щекочущего её затылок, и всё это было таким реальным, таким плотным, таким осязаемым, что она открыла глаза. За окном уже не было темно — начинался рассвет, тот самый исландский рассвет, который длится часами, потому что солнце не поднимается высоко. Снег перестал падать, и на стекле замерзли тонкие узоры. Элла лежала на боку, на мягких пледах, которые пахли Бьорном, и чувствовала, как его рука лежит на её животе, тяжёлая и тёплая. Она не знала, сколько времени прошло, но её тело помнило каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый толчок. Она осторожно, стараясь не разбудить его, повернула голову и посмотрела на Бьорна. Он спал на боку, лицом к ней, и его лицо во сне было совсем другим — не тем, напряжённым и сосредоточенным, которое она видела, когда он вонзал иглу в её сосок, и не тем, голодным и страстным, которое она видела, когда он брал её у стены. Сейчас оно было расслабленным, почти беззащитным, открытым. Его светлые глаза были закрыты, и длинные тёмные ресницы лежали на щеках. Его борода была спутанной после ночи, после её пальцев. Она не знала, сколько времени она так лежала, но в какой-то момент его рука на её животе сжалась, и он вздохнул, и его глаза открылись. — Ты смотришь на меня, — сказал он, и его голос был низким, сонным, с хрипотцой, которая появилась после ночи. — Ты красивый. Он улыбнулся, и его рука скользнула с её живота выше, к её груди, осторожно, едва касаясь, не нажимая, потому что он помнил о проколах. — Как ты себя чувствуешь? — Смущённо, — призналась она, и это слово вырвалось раньше, чем она успела его обдумать. — Почему? — спросил он, и его светлые глаза смотрели на неё с таким искренним недоумением, что она поняла — он действительно не понимает, как можно чувствовать смущение после того, что было между ними. — Потому что я не знаю, что теперь делать, — сказала она. — Потому что я не привыкла к такому. Потому что я боюсь, что ты подумаешь… не знаю… что я такая со всеми. Бьорн молчал несколько секунд, и эта тишина была тяжёлой, напряжённой. Элла боялась поднять глаза, боялась увидеть в его взгляде разочарование или, что ещё хуже, равнодушие. — Я не думаю, что ты такая со всеми. Элла смотрела в его светлые глаза и чувствовала, как что-то тает у неё в груди. Она не знала, что сказать, поэтому она просто улыбнулась, неуверенно, робко, но искренне. — Который час? Бьорн потянулся к своему телефону, который лежал на полу рядом с диваном, среди их разбросанной одежды, и экран загорелся, освещая его лицо холодным белым светом. — Половина девятого, — сказал он. Элла села на диване, и плед упал с её груди, открывая штанги в сосках, которые блеснули в утреннем свете. — Мой самолёт в одиннадцать, — сказала она. Ее голос был ровным, но внутри всё дрожало. — Мне нужно собираться. — Ты улетаешь. — Да. Она наклонилась, подняла с пола свои вещи и начала одеваться медленно, неловко, потому что её пальцы дрожали, потому что она не хотела одеваться, она хотела остаться здесь. Бьорн смотрел на неё, и его взгляд был тяжёлым, полным сожаления. Когда она была почти одета, она повернулась к нему. Он сидел на диване, голый, с растрёпанной бородой и спутанными волосами. — Бьорн. — Что, крошка? Она протянула ему свой телефон, который всю ночь пролежал в кармане ее джинс. — Дай мне свой номер. Я хочу иметь возможность тебе написать. Он взял телефон, открыл контакты и начал вводить номер, а затем протянул ей телефон обратно. Она посмотрела на экран: «Бьорн» и номер — и сохранила контакт. — Я напишу тебе. — Я буду ждать. Сколько бы ни пришлось ждать. Он наклонился и поцеловал её — нежно, медленно, как в первый раз, как в последний, как в единственный, который имеет значение. Его борода щекотала её щёки, его губы были мягкими. Когда он отстранился, она посмотрела на него и попыталась запомнить каждую деталь. — До свидания, Бьорн, — сказала она. — До свидания, Элла, — ответил он. Через час она будет в аэропорту. Через три — в самолёте. Через шесть — в Берлине. Но часть её останется здесь, в Рейкьявике, в маленькой студии пирсинга, в комнате, пахнущей кофе и кожей, в объятиях огромного мужчины с татуировками и светлыми глазами. И она знала, что вернётся. Не завтра, не через неделю, но вернётся. Потому что некоторые встречи не бывают случайными.