Милый гробик

*«Милый гробик из земли… пробираются жуки…»* Прототип медленно идёт по коридорам особняка. Его тяжёлые металлические шаги заглушают тишину мёртвого дома. Пол скрипит и трескается под его весом, но это не останавливает его — он не чувствует усталости. Он игнорирует всё, что попадается на пути: сломанные рамки с фотографиями, стены в тёмных разводах, забытые игрушки, которые скалятся из углов пустыми глазами. Его цель — дальше. Чем ближе он подходит к комнате на втором этаже, тем сильнее воздух становится густым и липким. Запах гнили просачивается сквозь щели в двери, смешиваясь с затхлой сыростью давно нежилого дома. С каждым шагом этот запах становится всё отчетливее — сладковато-мерзкий, тошнотворный, неубиваемый временем. Прототип останавливается перед дверью. Мгновение — и его механическая рука толкает деревянную створку. Та с протяжным скрипом поддаётся внутрь. Отвратительный запах гниющей плоти ударяет в лицо, словно живая волна. Он заполняет всё пространство вокруг, просачивается в каждую щель металлического тела, но Прототипа это не останавливает. У него больше нет лёгких, которые могли бы закашляться. Нет желудка, который мог бы вывернуться наизнанку. Только холодное, механическое «я», которое давно привыкло к этому противному, липкому запаху смерти. Он медленно осматривает комнату. Старые обои слезают со стен, как обгоревшая кожа. Мебель разбита или сгнила на месте. Шторы превратились в лохмотья, сквозь которые едва пробивается тусклый свет. А в центре этого запустения — его взгляд наконец останавливается на углу комнаты. Там стоит большая дорожная сумка. Она раскрыта. Мухи роятся вокруг неё густым, живым облаком. Низ сумки пропитан тёмно-красной жидкостью — старой, почти чёрной, впитавшейся в ткань. Вокруг на полу — тёмные разводы, которые когда-то были лужами. *«Их так манит моё тело… оно слаще карамели…» * Прототип подходит ближе к сумке. Мухи, словно почуяв живую угрозу, мгновенно взмывают в воздух густым роем. Воздух наполняется их противным, назойливым жужжанием — оно бьёт по ушам, смешивается с тишиной мёртвой комнаты и делает её ещё более давящей. Несколько жирных зелёных мух остаются сидеть на краю сумки, будто не желая расставаться с добычей. Прототип игнорирует их. Его механические пальцы осторожно отодвигают край потрёпанной ткани. Сумка раскрывается шире, издавая влажный, чавкающий звук — ткань прилипла к тому, что внутри, за долгие годы. И он видит. Тело. Тело маленького мальчика. Не старше девяти лет. Когда-то это был он сам. Теперь это просто гниющая оболочка. Кожа, которая когда-то была живой, теперь имеет цвет грязного пергамента — серо-зелёный, с тёмными венами, проступившими сквозь истлевшие ткани. В некоторых местах кожа лопнула, и оттуда, из глубин разлагающейся плоти, выглядывают белые кости. В сгнившем мясе копошатся личинки. Их много. Слишком много. Они кишат внутри останков, словно живая, пульсирующая масса. Белые, жирные, блестящие от трупной жидкости, они непрерывно движутся — перекатываются, вгрызаются, жрут. Они сжирают плоть так жадно, словно это изысканный деликатес. Словно это сладкая карамель, от которой невозможно оторваться. Влажный, хлюпающий звук наполняет тишину комнаты. Это личинки перемещаются внутри тела. Это они поедают его изнутри. Прототип смотрит не отрываясь. Внутри сумки — пустота. Органов нет. Их вырвали, вырезали, забрали ещё тогда, много лет назад. Некоторые кости тоже отсутствуют — ключицы, рёбра, фаланги пальцев. Там, где должны быть ключицы, зияют две чёрные дыры, заполненные лишь гнилой плотью и копошащимися личинками. Остатки кожи вокруг этих дыр — тонкие, как папиросная бумага — натянуты на кости и кажутся почти белыми. Фарфоровыми. Мёртво-прекрасными. Лицо… лица почти нет. Оно полностью изуродовано. Глаза — там, где они были — теперь две чёрные ямы, заполненные целым гнездом личинок. Они перекатываются внутри пустых глазниц, вылезают наружу, падают обратно. Белые точки на тёмно-красном фоне разложения. Они продолжают сдирать плоть, миллиметр за миллиметром, обнажая кости черепа. Череп улыбается. Это не улыбка живого. Это механическое положение челюсти, лишённой мышц. Но в тусклом свете, проходящем сквозь рваные шторы, кажется, что мёртвый мальчик улыбается Прототипу. Скалится пустыми дырами вместо глаз и чёрным провалом рта, где языки давно нет. Всё тело сгнило. Изуродовано. Личинки заполнили каждую щель — под лопатками, между рёбер, в суставах пальцев, в позвоночнике, даже в костном мозге, который уже начал разлагаться. Они двигаются непрерывно, жадно, не останавливаясь ни на секунду. И среди всего этого ужаса — тишина. Прототип не дрожит. Не отшатывается. Он просто стоит перед старой дорожной сумкой и смотрит на то, кем он когда-то был. Личинки жрут его детство. А он не чувствует ничего. *«И я здесь так много лет… но мне так мало лет… Смертью до костей раздет… Сердце холодом согрето…» * А должен ли он чувствовать что-то? Прототип замирает над сумкой. Личинки продолжают своё влажное, хлюпающее дело — они жрут, перекатываются, размножаются. Они не знают жалости. Они знают только голод. Но он не двигается. Его металлическая голова медленно поворачивается в сторону. Там, в углу комнаты, стоит старый комод. Столешница покрыта трещинами и тёмными разводами. А на ней — фотография в рамке. Стекло разбито. Дерево рассохлось. Время не пощадило этот маленький кусочек прошлого. Прототип поднимается. Его суставы издают тихий, механический скрежет — единственный звук, который он издаёт в этой мёртвой тишине. Он делает несколько шагов к комоду. Металлические пальцы тянутся к рамке. Стекло осыпается трухой при первом же прикосновении. Он поднимает фотографию. И смотрит. На выцветшем, покрытом пятнами плесени снимке — двое. Эллиот Людвиг. Он стоит прямо, слегка наклонив голову, и его губы растянуты в улыбке. Нежной. Тёплой. Искренней. Та улыбка, которую дарят тому, кого действительно любят. Рядом с ним — мальчик. Светлые волосы. Большие глаза. В руках он держит игрушку — какую-то мягкую зверушку, уже невозможно разобрать. И он улыбается. Искренне. Счастливо. Открыто. Это лицо человека, который ещё не знает, что его ждёт. Это лицо, которое так отчаянно желало любви. Которое так хотело, чтобы его защитили. Которое верило. Прототип смотрит на эту фотографию, и где-то глубоко внутри — там, где раньше билось живое сердце, — ничего не происходит. Пустота. Тишина. Холод. Ему было так мало лет, когда его сделали этим. Он был ребёнком. Маленьким. Испуганным. Он кричал, когда впервые проснулся в металлическом теле. Он звал на помощь — сначала Эллиота, потом кого угодно. Умолял. Кричал до тех пор, пока его новый голосовой модулятор не начал сбоить и издавать вместо криков только помехи. Никто не помог. Никто не защитил. Никто не любил. Эллиот смотрел на него с улыбкой — но это была улыбка учёного, смотрящего на удачный эксперимент. Не отца, смотрящего на сына. Сердце Олли — то маленькое, детское сердце, которое так хотело настоящего тепла, — так и не получило его. Вместо этого оно получило холод. Металл. Провода. Механизмы. Оно получило холодное тепло — оксюморон, который убивает всё живое. Личинки в сумке продолжают пожирать тело наивного мальчика. Тело того, кто так отчаянно желал, чтобы его просто любили. Кто хотел, чтобы его обняли. Кто хотел, чтобы ему сказали: «Ты в безопасности. Я рядом. Ты не один». Но никто не сказал. Никто не пришёл. И теперь вместо сердца — пустота. Вместо тепла — холод. Вместо любви — личинки, пожирающие то единственное, что осталось от настоящего Олли. Прототип медленно опускает фотографию обратно на комод. Рамка падает набок с глухим стуком. Он не плачет. У него нет слёз. Он просто возвращается к сумке. Садится рядом с ней. И молчит. Личинки жрут дальше. А он сидит и смотрит, как уничтожают его прошлое. Потому что это всё, что он заслужил. *«Боль где-то далеко… Всё где-то далеко… Безмятежность правит балом… «До свидания!» скажем, травмы…» * Прототип сидит долго. Он не считает время. Ему некуда спешить. Его больше не ждут — ни дома, ни люди, ни обещания, которые никто не сдержал. Весь мир для него сейчас — это одна комната. Старые обои, слезающие со стен. Мухи, вьющиеся над сумкой. Личинки, копошащиеся в гниющем теле. И тишина. Не та тишина, которая бывает перед бурей. И не та, которую нарушают звуки. А та, которая приходит, когда внутри уже ничего не болит. Потому что боль — она где-то далеко. Очень далеко. Она осталась там, где маленький Олли впервые открыл глаза в металлическом теле и закричал. Там, где он звал Эллиота, а Эллиот просто делал пометки в блокноте. Там, где он понял, что никто не придёт. Теперь эта боль — чужой голос, который слышен сквозь стены. Он есть, но он не про него. Всё — где-то далеко. И травмы. И страхи. И крики, которые никто не услышал. И слёзы, которых не было — потому что механизмы не плачут. Всё это осталось там. В другой жизни. В другом мальчике. Здесь, сейчас — только комната. Только сумка. Только личинки, которые жуют, жуют, жуют… превращая когда-то живое тело в прах. И в этом есть что-то правильное. Безмятежность правит балом. Она — единственная королева этого мёртвого дома. Она не спрашивает разрешения. Она не стучится. Она просто приходит — медленно, как гниение, как сон, как забвение. И Прототип принимает её. Он не борется. Не плачет. Не злится. Он просто сидит на прогнившем полу, рядом с останками себя прошлого, и смотрит, как личинки довершают то, что начали люди много лет назад. Мухи садятся ему на металлические пальцы. Он не смахивает их. Личинка падает с края сумки на его лапу. Он не стряхивает её. Всё равно. Уже всё равно. «До свидания!» — мысленно говорит он. Но не кому-то конкретному. Не Эллиоту. Не тем, кто превратил его в это. Не себе. Просто — до свидания. Травмам. Боли. Надежде. Всему, что когда-то заставляло его чувствовать. Они уходят. А он остаётся. Тихий. Чужой. Пустой. И — впервые за много лет — совершенно спокойный