Часть 1

Бегите, малыши, бегите!       Лёгкие уже нещадно жжёт от постоянного бега, босые замёрзшие слегка детские ноги ноют без минутной передышки, голова кружится в переизбытке кислорода и от слепящего глаза яркого солнечного света, пробивающегося через открытые впереди огромные ворота. Под пораненными ступнями, в которые успели за весь путь впиться несколько заноз, как будто прогибался пол и скрипели старые половицы палубы судна, в птичьей по размеру грудке стучало маленькое сердце, готовое вот-вот вырваться вперёд к тому самому свету, разломав мешающиеся рёбра.       Три пары детских глаз не отрывались от долгожданного выхода. Ещё немного, буквально несколько жалких секунд, и всё закончится: страхи, кошмары, поломанные мечты и судьбы – всё это останется позади, забудется через года и потухнет забытой восковой свечой в ржавом подсвечнике. Моно это отлично понимал, чувствовал каждой жилкой своего тела, как солнечный свет постепенно впитывается в его кожу, крепко вонзается в грудную клетку неким острым копьём и от сердца распространяется по всему телу, не оставляя ни один мрачный уголок. За спиной его расправлялись крылья – он в любой момент готов взлететь, подобно маленькому воробью, оказаться на свободе, к которому он так долго стремился.       Но самое главное, что Моно сейчас не один: позади в ритм его бега стучали две пары босых детских пяток. Он ясно слышал, как бьются их сердца в унисон, даже если этого не слышно извне, в мыслях чётко отдавался каждый трепетный удар. Правую руку Моно сжимает маленькая запотевшая ладошка Шестой, чей ярко-жёлтый потрёпанный, местами испачканный дождевик громко шуршал от активных движений рук.       Моно мелком глянул на поспевающую за ним девчонку: Шестая сбивчиво дышала, лихорадочно глотая воздух, что тупой болью отдавался в груди, но она не отставала; рука её, вся мокрая от пота, железными тисками держала родные пальцы друга, а целеустремлённый взгляд был направлен только вперёд. Чёлка, что всё время скрывала её глаза, развевалась и улетала назад вместе с откинутым от порывов ветра капюшоном, капли пота стекали по небольшим складками приподнятого бровями лба, намачивая засаленные угольные волосы на висках.       Их взгляды на мгновение пересеклись. Пусть оно и продлилось одну лишь миллисекунду от силы, им хватило, чтобы искренне улыбнуться друг другу от тех мутных, но таких ярких воспоминаний ещё в Бледном городе. Моно готов вечно прокручивать у себя в голове тот самый решающий момент, который являлся самым главным стержнем в их с Шестой дружеском союзе. ***       Телевизионная башня. Зомбирующая трансляция из разбросанных по всему городу телевизоров. Искажённые и потерявшие рассудок по вине телевизионных передач Зрители. Тощий Человек за дубовой дверью с выгравированным пронзительным глазом. Аморфная мясная биомасса с воспалёнными глазными яблоками: булькающее, кровоточащее, исторгающее сладковато-тошнотворный запах разлагающей плоти – Око. Кислотно-розовый свет из многочисленных дверей и коридоров. Треклятая шкатулка с приятным, но невыносимым звоном маленьких колокольчиков в искривлённых пальцах Шестой.       Треск ломающих от натиска огромного тела стен. Яркий голубоватый свет портала на другом конце моста, по середине которого мелькал родной жёлтый дождевик. Неожиданный обвал моста. Широкий обрыв в Бездну угрожающей пастью развёртывался прямо перед Моно. Прыжок. Их руки вновь скрепляются, словно звенья медной цепи. Бездна морозным, можно сказать даже могильным, холодом обдавало всё тело крошечного ребёнка, кусая босые ступни, и исторгало запах сырого гниющего мяса с кровью. Пересечение двух взволнованных взглядов. На фоне всё трещит, рушится, осыпается бетонными обломками, что летят прямо вниз, но Шестая почему-то не торопится вытаскивать друга из леденящего смрадного дыхания Бездны.       Перед глазами Моно тогда пролетело всё их путешествие до Сигнальной Башни: дом таксидермиста, школа с омерзительной учительницей и бездушными фарфоровыми учениками, больница, которой заведует огромный шарообразный доктор, ставящий безумные опыты над скрипучими ржавыми манекенами-убийцами. Он также вспоминал все тёплые моменты, что он провёл рядом с Шестой. Он ей безумно дорожил, потому что именно она заменила ему солнечный лучик, который развеял тёмный холодный туман гнетущего одиночества, стремящегося свести его с ума. Моно тогда обрёл смысл жить, когда его мозолистые руки стискивали худые пальчики или смыкались на маленькой талии, дабы уберечь от ловушки. Внутри всё распирало от горячего и приятного чувства некого долга, отчего навязчивая мысль забилась в его голове, словно маленький хрупкий мотылёк в стеклянной банке. “Должен защищать”.       На лице Шестой как всегда не видно ни малейшей эмоции: ни один мускул не дрогнул, однако рука продолжала крепко держать запястье. Моно хотел увидеть её глаза, чтобы прочесть таинственные мысли, рассмотреть зеркало души, но его скрывали длинная чёлка и тень от широкого капюшона. Моно так и не смог хоть глазком посмотреть в лицо Шестой, потому что она старательно его скрывала, наклоняя голову вниз или временами натягивая капюшон по сильнее. В прочем, Моно тоже прятался за хлебным пакетом, показывая лишь пару тёмных глаз, потому что так он хотел отречься от всего мира, огородить себя от многочисленных неудач, что преследовали его на каждом шагу. Но вот почему Шестая не показывает полностью своего лица, ему было до сих пор неизвестно. Может, она тоже так замыкается в себе, уходит в свой внутренний мир, где ей намного лучше, чем в реальном?       Моно чувствует, как по его лицу бегает шустрый взгляд. Пакет он снял во время свержения Тощего человека, и того медленно унесло течением дождевых луж. Это был первый раз, когда Шестая видела своего друга без этого нелепого головного убора. Моно на минуту показалось, что его спутница как-то заметно напряглась, а её цепкая рука чуть ослабила хватку. Тогда сердце непроизвольно замерло, и противный фантомный клещ начал по капельке высасывать то воодушевлённое тёплое чувство надежды прямо из груди. Моно хотел отвести глаза, склонить голову так, чтобы лохматая спутанная копна волос накрыла и спрятала их, но голова словно была привязана невидимыми нитками в руках кукловода, который специально заставлял смотреть на Шестую не отрываясь.       Мерзкая душащая мысль подкралась в сознание и заскреблась паразитом в мозгу, вызывая острое жгучее чувство вины в районе живота. Моно вспомнил, как Тощий человек похитил Шестую, когда он собственными руками выпустил его из злосчастного телевизора. Вспомнил, что он не помог ей тогда, прячась под кроватью и корчась от невыносимой боли в голове от разрывающих радиоволн, исходящих от телевизионного монстра. И, кажется, Шестая это восприняла как предательство и слабость: в тот момент, когда она действительно нуждалась в помощи друга, когда ей было безумно страшно, он оказался бесполезным. Не поборол свою боль, даже не предпринял никаких попыток, чтобы её уберечь, и в итоге он потерял всё её доверие и… Любовь…       Моно уже смирился со своей участью, поэтому сам слегка разжал пальцы на тонком предплечье, приготовившись к безнадёжному полёту вниз в холодные объятия Бездны. Однако резко его руку сжало с такой силы, что аж Моно ярко ощутил быстро бьющийся пульс в своих вздувшихся венах и как онемели кончики пальцев. Шестая фыркнула, твёрдо встала на ноги и со всей силы дёрнула руку наверх, отчего Моно взлетел в воздух, подобно цыплячьему пуховому пёрышку, и кубарем шлёпнулся у подножия портала. Дрожа всем телом, Моно уставился на Шестую, что без сил лежала на краю моста. Горячие слёзы невольно навернулись и скатились двумя каплями по измазанным щекам при виде такого беззащитного на вид тела, но полного безграничной силы. Моно поднялся на ноги, медленно подошёл к Шестой робким шагом, еле сдерживая себя, чтобы не наброситься на неё с тесными объятиями, и протянул руку. ***       С тех пор он больше никогда её не отпускает. Даже после того, как они вышли из портала в какую-то небольшую комнату, он всё-таки не удержался и прижал Шестую к своей груди, как будто в последний раз. Всё-таки он в ней не ошибался, не зря доверял столько времени, и Моно пообещал себе впредь, что больше никогда не подведёт подругу под какой-либо смертельной опасностью. Бегите, малыши, бегите!       Моно сильнее сжал руку Шестой. С особым удовольствием он осознавал, что с тех пор их связь стала значительно крепче любого стального замка, и они в дальнейшем будут всегда вместе, какой бы путь им не предназначила судьба.       Чрево также осталось позади: слепой сторож Роджер, похожие на доктора из больницы братья-повара, омерзительные гости, пожирающие гнилое мясо. Это место было не лучше Бледного города, однако всё-таки уступает Чреву в одном, что здесь нет дождей и более менее сухо, если не считать нижних палуб, где вода порой была по колено и обитали чёрные, как нефть, пиявки, стремящиеся их сожрать. Тем не менее всё обошлось в их пользу, и Моно даже смог встретить ещё одного лучшего друга, с похожей жестокой судьбой.       Моно быстро оглянулся на Седьмого. Тот почти нагонял и немного равнялся с ним, окружённый номами, что с забавным кваканьем путались под ногами детей, тоже желающие наконец обрести свободу после долгого заточения Чрева. Седьмой поднял взгляд на Моно, стряхнув непослушные загрязнённые пряди волос с потного лица, и ответил ему той же улыбкой. Измятое и погнутое свинцовое кольцо на левой ноге гремело от ударов об деревянный пол, которое Моно не раз пытался разломить разными подручными средствами, подвёрнутыми под рабочую руку.       Знакомство с Седьмым произошло в довольно неприятной обстановке – в мастерской сторожа, когда их всех троих поймали в крысиные клетки. Моно было стыдно вспоминать, из-за какой они с Шестой глупости вообще попались в длинные иссохшие лапы слепого старика, но это стало веской причиной для встречи с ещё одним ребёнком с человеческой душой, что являлось некой сладкой оболочкой горькой пилюли.       Вместе они благополучно выбрались из плена сторожа, и Моно быстро поладил с Седьмым: всё-таки он был довольно милосердным и дружелюбным ребёнком с вечной тягой помочь тому, кто в этом сильно нуждался. Седьмой на тёплый приём ответил той же монетой и нашёл с Моно общий язык, однако с Шестой всё было намного сложно. Та недоверчиво посматривала на Седьмого, держалась от него на расстоянии не менее пяти метров и даже чуть с ним не сцепилась в драке, отчего Моно еле как их оттащил друг от друга. До сих пор вопрос оставался без ответа: что послужило толчком для такой ссоры между этими двумя? Моно так и не смог выяснить, тем более сами виновники торжества молчали, не переставая испепелять друг друга вражескими взглядами.       Седьмой и Шестая долго преодолевали путь от заклятых врагов до хотя бы простых союзников, что, конечно, делалось с огромным трудом. Шестая из-за своей некой гордости и сварливого характера, к которому каким-то чудом смог привыкнуть Моно, не могла так просто поговорить с Седьмым или сделать единственный шаг к налаживанию отношений; Седьмой же тоже оставался на своей стороне палки и упёрто отказывался даже подходить к нервозной девице, взаимно не доверяя ей, особенно после того, как она на него чуть не накинулась.       Однако их вражда не продлилась слишком долго, и они вскоре смогли наладить контакт и спокойно сотрудничать в любом деле, чему Моно был несказанно рад; они даже как-то раз нашли старую небольшую коробку из под книг в библиотеке Чрева, совместными усилиями подлатали её в некоторых местах и сделали большие прорези для глаз, щедро подарив новый головной убор своему “командиру”, дабы тот чувствовал себя более комфортно. Сам Моно отчаянно пытался ухватиться за ту самую ниточку, дабы потушить между ними напряжённый агрессивно воспламеняющий огонь, и в итоге, кажется, смог зацепить два оборванных конца и завязать в маленький, но крепкий узелок. Шестая всё ещё продолжала язвить Седьмому по удобному случаю, тем не менее ядом больше не плевалась, уже спокойно находясь с ним на близком расстоянии и общаясь в обычном низком тоне.       Но несмотря на такие передряги Моно считал, что Седьмой самый лучший друг и надёжный довольно смекалистый товарищ. Именно благодаря ему они смогли подняться на верхнюю палубу: Седьмой с удивительной лёгкостью задобрил зашуганных номов в моторном отсеке Чрева, чтобы те помогли им закинуть угли в котёл для активирования подъемника. Честно, без Седьмого Моно так бы и не додумался, как вообще обращаться с этими конусовидными существами, в то время как даже Шестая спокойно обнимала каждого, а от него все в панике разбегались. Моно до боли это обижало, благо рядом с ними появился Седьмой и помог подружиться с привередливыми в друзьях номами.       Моно теперь считал его своим родным братом, которому он мог безоговорочно доверять, хоть и был с ним знаком всего пару дней где-то от силы. От Седьмого исходило ответное родство, распространяющееся и на Шестую в том числе, пусть та и до сих пор сурово косилась на него. Моно, не замедляя бега, протянул ему кулачок с посиневшими от увечий костяшкам, на что Седьмой без колебания легонько стукнул по нему своим кулаком. Такой на вид наивный и маленький жест заставил Моно чуть подпрыгнуть от приятно щекочущего возвышенного чувства изнутри, после чего крепко сжал в своей руке скользкую ладонь Седьмого.       Картонная коробка, надетая на голову, неприятно липла к лицу из-за излишней влаги и чуть съезжала на бок, но это не мешало Моно упрямо бежать к свету, не отпуская родные горячие руки ребят. С каждой секундой в колющей болью груди распирало от бешенного хоровода смешанных чувств и эмоций, в больных мышцах играл адреналин, от которого совсем молодая кровь вскипала, словно лава в жерле вулкана.       Нужно бежать изо всех сил, пусть их почти совсем не осталось. Остановитесь – этот мир вас догонит, схватит в свои мерзкие лапища и уничтожит последние крупицы сохранившегося сознания в труху. Зло не дремлет, оно специально ждёт того самого момента, когда вы упадёте, сдадитесь, и оно атакует вас, смертельным укусом впившись в шею острыми клыками. Так что бегите. Это путешествие – огромный забег для вас, решающийся последний марафон. Эта гонка – пророчество ваших сплетённых судеб, словно тугая коса на девичьей голове. Не сдавайтесь, бегите, неситесь быстрее ветра, летите над водами бескрайнего океана. Бегите, малыши, бегите!       Они уже совсем близко: из ворот тут же ринулся свежий тёплый ветер с приятным запахом только что расцветшей сирени. От этого дети, несмотря на усталость, ускорились, понимая, что теперь на пути к их свободе больше никто не стоит и не мешает. Вскоре показался клочок ясного голубого неба, испещрённое серебристыми густыми облакам, на котором возвышалось над детскими макушками яркое припекающее кожу солнце. Вместо ледяных луж, жёсткого асфальта и скрипучих затхлых половиц зашуршала и защекотала изнуряющиеся лодыжки молодая весенняя трава. Больше не было сковывающего холодом пропитанного запахом трупов и разлагающегося мусора тумана, не было бесконечного заливающего всю округу ливня, не было жирных прожорливых гостей и спёртого гнилью и тухлостью воздуха. Свобода!       Детский громкий смех вырвался из груди и поднялся в небо вместе испуганной резким шумом стаей свиристелей. Кошмары исчезли, остались только в Бледном городе и Чреве, затаились ночным монстром под кроватью или шкафу, спрятались в богатых воображением снах. Тяжесть страхов свалилась с воспаленных невинных душ, оставив лишь облегчение и возвышенность в измученном переживаниями сердце.       Бегите, малыши, бегите! Впереди вас ждёт ещё многое. Хоть всё самое худшее гневно и разочарованно дышит за спиной, в ярости избивая уродливыми руками под собой изрыхлённую почву, останавливаться ещё совсем рано. За теми высокими величавыми холмами вас ждут бескрайние просторы и живые зелёные леса, не похожие на тот лес, где обитает злобный таксидермист и повсюду под каждым листочком рассованы капканы с трупами несчастных животных. В это мире вы вырастите, станете взрослыми с светлым будущем, не будете больше такими маленькими, как хлебные крохи. Но это всё потом. Сейчас нужно бежать! Бегите, малыши, бегите!