Глава 1

Прошло больше года после событий в больнице и сумасшествия Эрика. Время сделало то, что обычно делает с чужими трагедиями — оно не стирает их полностью, но сглаживает, убирает резкость, делает воспоминания менее болезненными для тех, кто наблюдал со стороны. Мир постепенно вернулся к привычному состоянию: люди снова начали жить в своём ритме, разговоры перестали сводиться к одному и тому же, а произошедшее стало восприниматься как нечто завершённое. Только для тех, кто оказался слишком близко, ничего по-настоящему не закончилось. Внутри у них осталась тяжесть, которую невозможно объяснить или отпустить, сколько бы времени ни прошло. Остальные же либо искренне отпустили прошлое, либо научились делать вид, что это так. Метро, как и всегда, существовало отдельно от всего остального, будто не замечая ни времени, ни человеческих историй. Поток людей не прерывался ни на секунду: шаги, голоса, скрежет металла — всё сливалось в единый шум, лишённый структуры и смысла. Свет ламп был холодным и слишком ярким, он отражался от плитки и металлических поверхностей, делая пространство плоским и немного нереальным. Она спускалась по лестнице без спешки, но это было не спокойствие, а скорее попытка контролировать собственное состояние. Её движения выглядели размеренными, однако взгляд выдавал внутреннее напряжение — он постоянно скользил по окружающим, цеплялся за лица, жесты, случайные детали. Рыжие волосы выбивались из-под капюшона, едва касаясь щёк, но она не обращала на это внимания. Снаружи она выглядела почти обычной, одной из многих, но внутри давно закрепилось чувство настороженности, которое не исчезало ни на секунду. Это чувство появилось не сейчас. Оно сопровождало её уже какое-то время, и именно поэтому она не пыталась его игнорировать. Оно не было резким или паническим — скорее тихим и постоянным, как фоновый шум, который невозможно отключить. Логически объяснить его она не могла: никто не следил за ней открыто, никто не выделялся из толпы, не было ни одного явного признака опасности. И всё же это ощущение сохранялось, и с каждым шагом становилось немного сильнее, будто пространство вокруг постепенно сжималось. У турникетов она замедлилась и на мгновение остановилась, делая вид, что ищет карту. Это дало ей возможность оглядеться внимательнее, не привлекая лишнего внимания. Люди вокруг вели себя обычно: кто-то проверял телефон, кто-то спешил, кто-то стоял в стороне, погружённый в свои мысли. Ни один из них не выглядел подозрительно, и именно это создавало странное противоречие между тем, что она видела, и тем, что чувствовала. Сердце билось быстрее обычного, но дыхание оставалось ровным — она контролировала его сознательно, не позволяя панике взять верх. Не найдя ничего конкретного, она всё же прошла дальше, но теперь её шаг стал быстрее. Это было почти незаметно со стороны, однако для неё самой разница ощущалась отчётливо. Спускаясь на платформу, она попыталась сосредоточиться на окружающих звуках, чтобы вернуть себе ощущение реальности, но это помогло лишь частично. Когда послышался гул приближающегося поезда, пространство вокруг пришло в движение: люди начали смещаться, подходить ближе к краю платформы, кто-то задел её плечом, и она резко обернулась. Реакция была слишком быстрой для случайного жеста — скорее рефлекс, чем осознанное действие. Но, обернувшись, она не увидела ничего, что могло бы подтвердить её опасения. Вокруг были те же люди, тот же поток, те же движения. Никто не смотрел на неё, никто не задерживал взгляд дольше обычного. Это должно было бы успокоить, но произошло обратное: ощущение не исчезло, потому что оно не было связано с конкретным человеком. Именно это пугало больше всего. Если бы был кто-то один, если бы можно было указать на источник, всё стало бы проще и понятнее. Но здесь не было центра, не было направления. Ощущение присутствовало само по себе, как часть среды, как будто наблюдение происходило не из толпы, а из чего-то более рассеянного и неуловимого. Она снова огляделась, уже внимательнее, стараясь не упустить ни одной детали, и на этот раз её взгляд задержался на дальнем конце платформы. Там было меньше людей, и свет казался слабее, из-за чего пространство выглядело глубже, чем на самом деле. На фоне общего движения ей на мгновение показалось, что там есть фигура, которая не двигается так, как остальные. Она стояла слишком спокойно, слишком неподвижно, словно не участвовала в происходящем. Это длилось всего секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы внутри что-то сжалось. В тот же момент поезд въехал на станцию, заполняя пространство шумом и потоком воздуха. Люди пришли в движение, обзор закрылся, и картина перед глазами распалась на фрагменты. Когда она снова посмотрела в ту сторону, там уже никого не было — ни фигуры, ни чего-либо, что могло бы её заменить. Пространство выглядело так же, как и раньше, будто ничего не происходило. Она не стала сразу двигаться. Несколько секунд она просто стояла, пытаясь сопоставить увиденное с реальностью, но сделать это не получалось. И именно в этот момент, когда внешне всё снова стало обычным, внутри возникло ясное и неприятное понимание. Оно не было эмоциональным или паническим — скорее холодным и логичным, как вывод, к которому невозможно не прийти. Это не было случайностью. И это не закончится здесь. Она вошла в вагон вместе с остальными, позволяя плотному потоку людей буквально втянуть себя внутрь, и почти сразу заняла свободное место у окна, как будто это было заранее продуманным решением, а не спонтанным выбором. Её движения выглядели достаточно спокойными и уверенными, чтобы не привлекать внимания, но внутри всё оставалось напряжённым, словно каждая секунда требовала контроля. Сев, она слегка повернулась корпусом к стеклу, чувствуя холод от поверхности даже через одежду, и только после этого позволила себе сделать медленный, неглубокий вдох, который не принёс облегчения, а лишь подчеркнул, насколько сбито её внутреннее состояние. Вагон постепенно заполнялся: кто-то садился напротив, кто-то оставался стоять, цепляясь за поручни, люди двигались, перестраивались, занимали пространство так, как это происходит всегда — бездумно, автоматически. Она наблюдала за ними, не задерживая взгляд слишком долго ни на ком, но при этом, не упуская деталей — выражения лиц, мелкие жесты, направление взгляда, расстояние между людьми. Всё было обычным, до банальности предсказуемым, и именно это создавало странный контраст с тем, что она ощущала внутри, потому что внутреннее напряжение не только не ослабевало, но, казалось, становилось плотнее, тяжелее, как будто нарастало само по себе, не имея видимой причины. Она поймала себя на мысли, что мысленно формулирует простое, почти примитивное желание — чтобы рядом с ней никто не сел. Это было не капризом и не раздражением, а чем-то глубже: любое вторжение в её личное пространство сейчас воспринималось как угроза, даже если разум пытался опровергнуть это. Ей нужно было хотя бы это — небольшой участок пространства, который принадлежал бы только ей, в котором она могла бы удерживать контроль, не опасаясь неожиданного прикосновения или чужого присутствия слишком близко. Поезд тронулся, и характерный шум движения, вибрация, лёгкое покачивание вагона заполнили пространство, создавая привычный фон, в котором обычно легко растворяются мысли. Люди вокруг начали уходить в себя: экраны телефонов, закрытые глаза, пустые взгляды в никуда. Это была та самая нормальность, за которую она могла бы зацепиться, если бы не одно — ощущение, которое не исчезало ни на секунду. Оно было с ней и сейчас, здесь, в этом замкнутом пространстве, где всё должно было быть проще, понятнее, безопаснее. Но вместо этого оно стало ещё более отчётливым. Оно не имело формы, не указывало на конкретного человека, не давало направления, и именно поэтому пугало сильнее всего. Если бы она могла определить источник, если бы могла зафиксировать взгляд на ком-то одном и сказать себе «вот», это дало бы хоть какую-то опору. Но опоры не было. Был только фон — давящий, тихий, неизбежный. И именно в тот момент, когда она на секунду попыталась убедить себя, что это всего лишь следствие усталости, что её восприятие искажено, что разум просто пытается найти угрозу там, где её нет, это произошло. — Трисс. Голос прозвучал рядом. Слишком близко, слишком отчётливо, без малейшего искажения, без намёка на то, что это могло быть воображением. Он не сливался с шумом, не терялся в движении вагона — он был отдельным, направленным прямо на неё. Она не просто услышала его — она сразу узнала. Это был голос Эрика. Реакция оказалась мгновенной и неконтролируемой, как если бы тело среагировало раньше, чем сознание успело что-либо осмыслить. Она резко повернула голову, почти одновременно с этим поднимаясь с места, и в этом движении не было ни плавности, ни логики — только чистый импульс. Взгляд метнулся по вагону, цепляясь за лица, за силуэты, за любые признаки того, что она не ошиблась, что он действительно здесь, но чем больше она смотрела, тем очевиднее становилось обратное. Никто не смотрел на неё так, как должен был бы смотреть тот, кто только что произнёс её имя. Никто не выделялся. Всё оставалось таким же, каким было секунду назад. Но это не могло быть ошибкой. Сердце ударило сильнее, дыхание сбилось, и напряжение, накопившееся внутри, нашло выход в резком, почти агрессивном жесте — она ударила ладонью по стеклу рядом с собой. Звук получился громким, резким, он буквально разрезал привычный шум вагона, заставляя людей вокруг вздрогнуть и обернуться. Несколько человек отшатнулись, кто-то нахмурился, кто-то посмотрел с явным раздражением или настороженностью. Эти взгляды возникли мгновенно и так же быстро закрепились, превращая её из части толпы в центр чужого внимания. И только в этот момент реальность вернулась полностью. Она стояла посреди вагона, дыхание было неровным, рука всё ещё ощущала отголосок удара, а вокруг были люди — живые, реальные, чужие, и ни один из них не имел отношения к тому, что она только что услышала. Никакого Эрика здесь не было. Никакого источника голоса не существовало. Был только факт — она среагировала, и это увидели. Это осознание оказалось почти болезненным. Быть замеченной сейчас означало потерять контроль окончательно, и она не могла этого допустить. Она отвела взгляд первой, резко, будто разрывая контакт с окружающими, и в этот момент поезд начал замедляться, приближаясь к станции. Она даже не посмотрела на название — это было неважно. Единственное, что имело значение, — выйти. Она двинулась к дверям быстро, почти резко, проталкиваясь через людей, не извиняясь, не обращая внимания на возможные реакции. Пространство вокруг снова стало узким, давящим, и каждая секунда внутри вагона ощущалась лишней. Когда двери открылись, она вышла почти сразу, делая шаг на платформу так, будто за её спиной что-то может последовать. Она не остановилась. Её шаг был быстрым, почти сбивчивым, дыхание всё ещё не выровнялось, а мысли не складывались в чёткую последовательность. Она не оглядывалась, хотя желание проверить, есть ли кто-то позади, было почти невыносимым. Вместо этого она шла вперёд, стараясь сохранить хотя бы видимость контроля, хотя внутри всё уже начало распадаться на отдельные, плохо связанные между собой ощущения. Но одно оставалось неизменным. Ощущение присутствия не исчезло. И теперь к нему добавилось новое, куда более конкретное и пугающее, потому что его нельзя было объяснить ни усталостью, ни воображением, ни случайностью. Она точно знала, чей голос услышала. И именно это делало ситуацию по-настоящему опасной. Трисс добралась до трейлера уже на автомате, почти не запоминая дорогу, хотя знала её слишком хорошо, чтобы потеряться. Ключ в замке повернулся с тихим щелчком, и она быстро вошла внутрь, сразу закрыв за собой дверь, как будто это могло отрезать её от всего, что осталось снаружи. Внутри было тихо — слишком тихо после шума метро, и эта тишина не успокаивала, а наоборот, делала всё происходящее более отчётливым. Она на секунду задержалась у двери, прислушиваясь, сама не до конца понимая, к чему именно, но никаких посторонних звуков не было. Только её собственное дыхание, которое всё ещё оставалось немного неровным. Она прошла в маленькую ванную, включила воду и, не глядя в зеркало, подставила руки под холодную струю, а затем провела ими по лицу, задержавшись на этом движении чуть дольше, чем нужно. Вода стекала по коже, помогая хотя бы немного привести мысли в порядок, но ощущение, с которым она пришла, никуда не исчезло. Через несколько секунд она всё же подняла взгляд и посмотрела на себя в зеркало. Отражение было знакомым, но в нём было что-то чужое — не во внешности, а в выражении лица, в глазах, которые выглядели слишком напряжёнными, слишком внимательными, как будто ожидали увидеть за своей спиной что-то ещё. Она смотрела на себя молча, не двигаясь, будто пытаясь уловить момент, в котором это ощущение можно будет объяснить или хотя бы ослабить. Но ничего не произошло. Через несколько секунд она опустила взгляд, словно не выдержав этого зрительного контакта с самой собой, и медленно выдохнула. Она выключила воду, вытерла руки о край полотенца, не задумываясь о том, что делает, и вышла обратно в основное пространство трейлера. Движения стали чуть более осознанными, но всё ещё оставались механическими, как если бы тело действовало по привычке, а мысли отставали. Она достала сигарету, щёлкнула зажигалкой не с первого раза, и только когда огонь, наконец, загорелся, поднесла её к губам, делая первый затяжной вдох. Дым заполнил лёгкие, и на короткий момент это дало ощущение контроля, почти иллюзию того, что всё возвращается в норму. Она стояла у стола, опираясь на него бедром, медленно выдыхая дым в сторону, наблюдая, как он растворяется в воздухе. Время будто замедлилось — не сильно, но достаточно, чтобы каждая секунда ощущалась отдельно. Она докурила сигарету до конца, не торопясь, и только когда фильтр стал слишком горячим, затушила её о край пепельницы резким, коротким движением. После этого она на несколько секунд замерла, глядя на пепел, словно в нём могло быть что-то важное, а затем начала двигаться дальше. Она собрала окурок, аккуратно прижала его, чтобы убедиться, что он полностью потушен, и только после этого отложила в сторону. Рядом стояли пустые банки из-под пива — несколько штук, оставленных, судя по всему, не за один день. Она взяла их одну за другой, слегка сжимая алюминий пальцами, и бросила в мусорное ведро. Звук был глухим, коротким, и в этой простой последовательности действий было что-то почти успокаивающее — понятное, логичное, лишённое неожиданностей. Закончив с этим, она направилась к холодильнику, открыла его и на секунду просто остановилась, глядя внутрь, будто забыв, зачем это сделала. Холодный свет осветил её лицо, выделяя усталость и напряжение, которые она до этого старалась не замечать. Внутри было немного продуктов, и её взгляд почти сразу остановился на колбасе. Она достала её, взяла тарелку и, не задумываясь, отрезала три куска, двигаясь чётко и уверенно, как будто это было заранее решено. С тарелкой в руках она вышла наружу, не тратя времени на раздумья. Воздух снаружи был прохладнее, и после замкнутого пространства трейлера это ощущалось особенно резко. Соседская собака была там же, где обычно — она подняла голову, услышав шаги, и сразу подошла ближе, осторожно, но без страха. Трисс присела, поставила тарелку перед ней и на секунду задержала руку рядом, наблюдая, как животное начинает есть. В этом действии не было ничего сложного или значимого, но именно оно почему-то казалось самым настоящим за весь день. Она не осталась надолго. Поднявшись, она ещё раз коротко посмотрела на собаку, затем развернулась и вернулась обратно в трейлер, закрыв за собой дверь. Внутри снова стало тихо, и эта тишина уже не казалась просто отсутствием звука — в ней было что-то другое, что она не могла назвать, но ясно чувствовала. И, несмотря на всё, что она только что сделала, ощущение так и не исчезло. Она закрыла за собой дверь, но покоя это не принесло. Тишина внутри трейлера будто стала плотнее, тяжелее, и вместе с ней в сознание медленно, но неизбежно начали просачиваться воспоминания, которые она столько времени пыталась удерживать на расстоянии. Это не было резким всплеском — скорее постепенное возвращение, как если бы кто-то открывал дверь в комнате, которую она давно заперла. Она не двигалась, стояла почти неподвижно, и в этой неподвижности образы начали складываться сами собой, один за другим, без её разрешения. Сначала — тот день. Комната, в которой всё произошло, ощущение полной потери контроля, когда тело перестаёт принадлежать тебе, а происходящее становится чем-то, что невозможно остановить, сколько бы ты ни пыталась. Она помнила не детали, не последовательность движений, а именно это ощущение — холодное, разрушительное, оставляющее после себя пустоту, в которой не остаётся ни слов, ни мыслей. Потом — стул, верёвки, жёсткие, впивающиеся в кожу, невозможность пошевелиться, и время, которое будто растянулось, потеряло форму. В тот момент страх был не резким, а глухим, почти отрешённым, как если бы сознание пыталось отстраниться, чтобы не сломаться окончательно. И затем — клятва. Она не помнила, произнесла ли её вслух или только про себя, но помнила это ощущение с предельной ясностью: холодная, жёсткая уверенность, которая пришла на смену страху. Это не было импульсом или вспышкой эмоций — это было решение, сформированное на фоне разрушения, как единственная возможная опора. Она пообещала себе, что это не закончится так, что всё произошедшее не останется без ответа, и именно это решение стало тем, что удержало её тогда от окончательного падения в пустоту. Воспоминание сместилось. Школа, коридоры, шум голосов, которые сначала казались обычными, но потом начали складываться в нечто конкретное. Разговоры, обрывки фраз, слухи, передаваемые от одного к другому. Эрика увезли. Без сознания. Больница. Она помнила, как остановилась тогда, как будто услышанное не сразу стало реальностью, а потом — как внутри что-то сдвинулось. Это был шанс. Не случайность, а возможность, которую нельзя было игнорировать. Дальше — ночь, больница, тишина, нарушаемая только звуками аппаратов и редкими шагами где-то вдалеке. Она помнила, как пробиралась внутрь, как каждый шаг был рассчитан, как страх присутствовал, но не мешал, потому что был подчинён чему-то большему. Палата оказалась именно такой, какой она её представляла: приглушённый свет, белые стены, запах стерильности и он — неподвижный, подключённый к аппаратам, полностью беззащитный. Она подошла к нему тогда без колебаний. Села рядом, посмотрела на его лицо — спокойное, почти пустое, лишённое той жизни, которая была в нём раньше. И в этот момент она не чувствовала ни сомнений, ни жалости. Только ту самую холодную решимость, которая появилась ещё тогда, в комнате со стулом. Она положила руки на его голову, медленно, почти осторожно, как если бы это было чем-то важным, требующим точности, и сосредоточилась. Магия не была для неё чем-то лёгким или естественным, но в тот момент она шла почти без усилия, словно подпитываемая тем, что она пережила. Она не просто пыталась причинить ему боль — она направляла в него образы, страхи, кошмары, делала их реальными для его сознания, заставляла переживать то, что невозможно забыть. Это было не мгновенно. Это был процесс — постепенный, давящий, лишающий опоры. Она чувствовала, как его состояние меняется, как что-то внутри него начинает ломаться, как сознание теряет устойчивость. И она не остановилась. Она продолжала до тех пор, пока не почувствовала, что этого достаточно, что граница перейдена, что он уже не сможет вернуться таким, каким был раньше. Это было не облегчение, не радость — скорее завершённость, как если бы действие, которое должно было быть совершено, наконец, было доведено до конца. И именно тогда дверь открылась. Она помнила этот момент отчётливо: шаги, резкое движение, чужое присутствие. Ино и Сузаку. Их взгляды, в которых смешались непонимание, шок, напряжение. Они увидели её рядом с ним, увидели, что происходит, и на секунду всё замерло. Но она не чувствовала ни вины, ни желания объясняться. Всё уже было сделано. Она встала тогда спокойно, без спешки, и посмотрела на них прямо, не отводя взгляда. Слова прозвучали чётко, без колебаний, как факт, который не требует обсуждения. Она сказала, что отомстила. И после этого просто ушла. После этого начался другой отрезок времени — не резкий, а распадающийся постепенно, как будто жизнь теряла связность по частям. Школа перестала существовать для неё как место. Сначала это были пропуски, которые можно было объяснить, потом — отсутствие, которое уже никто не мог объяснить. Потом — полное исчезновение. Она не появлялась больше года. Ни в школе, ни в окружении, ни в тех местах, где её можно было бы случайно встретить. Учителя сначала пытались связаться, потом перестали, списав это на обстоятельства, о которых никто толком не знал. Одноклассники сначала обсуждали, строили версии, потом тоже перестали — потому что любые версии быстро теряли смысл, когда человек просто исчезает из всех привычных точек контакта. Телефон молчал. Сообщения оставались без ответа. Никаких объяснений, никаких следов, никаких попыток вернуться в прежнюю жизнь. И в какой-то момент её имя просто перестало звучать в разговорах, как будто его постепенно вычеркнули из повседневности. И всё это время никто не знал, где она. И даже сейчас, стоя здесь, в настоящем, она чувствовала, как этот период не закончился полностью — он просто продолжился внутри неё, изменив форму, но не исчезнув. Воспоминание оборвалось не резко, а как будто само растворилось, оставляя после себя тяжесть, которая возвращала её обратно в настоящий момент. Трисс стояла в трейлере, всё так же неподвижно, но теперь её дыхание стало глубже, медленнее, как если бы тело пыталось адаптироваться к тому, что только что прошло через сознание. Прошлое не исчезло. Воспоминание не растворилось — оно словно осталось внутри, но уже не как картинка, а как ощущение, которое медленно, но неотвратимо возвращалось в тело. Сначала это было почти незаметно: напряжение в плечах, слишком резкий вдох, который она не успела проконтролировать, ощущение, будто воздух стал тяжелее. Но уже через несколько секунд это начало нарастать. Страх той ночи не просто всплыл — он вернулся почти в том же виде, в каком был тогда, лишённый логики и времени. Её руки задрожали, сначала едва заметно, затем сильнее, так, что удерживать их спокойно стало невозможно. Она отступила на шаг, будто это могло помочь отдалиться от происходящего, но сразу же поняла — это не снаружи. Это внутри, и от этого не уйти. Слёзы появились сами, без предупреждения, и почти сразу потекли по щекам, не давая ей даже шанса остановить их. Дыхание сбилось окончательно, стало рваным, коротким, и каждый вдох давался с усилием, будто грудная клетка сжималась изнутри. Она сжала пальцы, почти до боли, пытаясь зацепиться за хоть какое-то ощущение контроля, но это не помогло — тело перестало слушаться в полной мере. Это уже не было просто тревогой или напряжением, это была полноценная вспышка, в которой прошлое на секунду вытеснило настоящее. Она не видела той комнаты, не слышала голосов, но ощущала всё так, будто это происходило снова, прямо сейчас, без малейшей дистанции. И затем это прорвалось наружу. Истерика накрыла резко, без перехода, как обрыв. Она закрыла лицо руками, не столько пытаясь остановить слёзы, сколько спрятаться, отгородиться хотя бы на секунду от того, что происходило внутри. Её плечи дрожали, дыхание сбивалось ещё сильнее, движения стали беспорядочными, почти отчаянными. В этот момент в ней не осталось ни сдержанности, ни контроля — только чистая, неконтролируемая реакция, которую невозможно остановить усилием воли. Это длилось недолго, не больше минуты, но ощущалось куда дольше, как будто время растянулось и застряло в этом состоянии. Постепенно дыхание начало выравниваться. Сначала через усилие, через резкие, неровные вдохи, затем чуть спокойнее. Она медленно убрала руки от лица, провела ладонями по щекам, стирая слёзы, которые всё ещё не до конца прекратились. Дрожь не исчезла полностью, но стала слабее, и вместе с этим вернулось понимание того, где она находится. Она сделала несколько глубоких вдохов, сознательно заставляя себя сосредоточиться на простых вещах — на воздухе, на тишине, на том, что вокруг нет ничего, что могло бы ей угрожать прямо сейчас. Это был знакомый процесс. Она уже переживала подобное раньше. И именно поэтому следующая мысль появилась почти сразу, без усилия. Сеансы с психологом не помогают. Она вспомнила кабинет, ровный голос, вопросы, на которые она отвечала либо слишком аккуратно, либо не до конца честно. Попытки разобрать произошедшее, дать этому форму, разложить по словам, которые должны были облегчить состояние, но не делали этого. Иногда это лишь вытаскивало наружу то, что она потом не могла быстро заглушить, оставляя её в таком же состоянии, как сейчас — или хуже. Это не работало. Или работало не так, как должно было. Она опустила взгляд, и в выражении её лица на секунду мелькнуло что-то другое — не страх, не растерянность, а нечто более глубокое, почти тяжёлое. Потому что дело было не только в том, что с ней сделали. Было ещё кое-что. Мысль об этом возникла внезапно, как вспышка, и так же быстро была подавлена, не успев оформиться в полноценное воспоминание. Но даже этого мгновения хватило, чтобы внутри что-то неприятно сжалось. Это было то, о чём она не говорила. Ни психологу. Ни кому-либо ещё. И не потому, что не могла — а потому что не собиралась. У неё была ещё одна тайна. И она была хуже всего остального. Трисс резко отвела взгляд, словно сама мысль стала слишком близкой, слишком опасной, чтобы удерживать её дольше. Ей нужно было что-то простое, понятное, что могло бы заглушить всё это хотя бы на время. И мысль пришла сразу — алкоголь. Не как решение, а как способ притупить ощущения, убрать остроту, заставить мысли двигаться медленнее. Она вышла из трейлера, закрыла за собой дверь и повернула ключ в замке, почти не глядя на него. Вечерний воздух был прохладным, но она почти не обратила на это внимания. В голове была только одна цель — дойти, взять ещё одну банку пива, вернуться обратно и хотя бы ненадолго избавиться от этого состояния, в котором каждая мысль казалась слишком громкой, а каждое ощущение — слишком резким. — Ну здравствуй, Трисс. Голос прозвучал сзади резко, чётко, без малейшей мягкости. Она остановилась сразу. Тело напряглось мгновенно, как будто реакция сработала раньше, чем сознание успело обработать услышанное. На секунду всё замерло, а затем она резко обернулась, слишком быстро, почти рефлекторно, готовая увидеть что угодно — но не это. Позади стояла Ино. Трисс обернулась и просто смотрела на неё несколько секунд, не двигаясь, не говоря ни слова. Внутри всё ещё оставалось напряжение после пережитого, но теперь к нему добавилось другое — неожиданность, резкая, почти выбивающая из равновесия. Она не ожидала увидеть её здесь. Ни сейчас, ни вообще. И именно это делало происходящее ещё более странным.