Тридцать минут и 50 лет

С Каролиной они дружили с детства. Она, как и Эмиль, увлекалась всякой потусторонщиной и была его неизменной спутницей во всех приключениях. Точнее, именно она чаще всего и становилась их инициатором — всех этих безумных вылазок на кладбища и в прочие места, которые нормальный человек обошёл бы стороной. Но Каролина и не была нормальной. И именно это Эмилю в ней нравилось. Их дружба всегда носила почти семейный характер. Отец Эмиля был двоюродным братом отца Каролины, а ещё раньше его дед дружил с её бабкой (по слухам, женщиной весьма любвеобильной). Впрочем, это уже совсем другая история и к самой Каролине отношения не имеет. Каролина выбрала себе идеального мужа и жила с ним свою красивую, обеспеченную жизнь. Эмиль, конечно, не считал себя бедным. В конце концов, он сам дослужился до должности главного патологоанатома города и честным трудом заработал на дом с четырьмя спальнями и — что особенно важно — четырьмя туалетами. Эту деталь он любил подчёркивать. — А начинал с того, что рыл могилы. Вот этими самыми руками. Эту фразу он особенно любил повторять после бутылочки вина. И вот, после одной такой бутылочки, он долго смотрел на экран телефона. Те самые руки, которыми он когда-то рыл могилы, теперь нерешительно печатали сообщение — и тут же его стирали. И набирали снова. Он заходил в их диалог, выходил, снова возвращался. Глупо. Поздно. Неправильно. У него была жена. Трое детей. Жизнь, которую он строил годами. И всё же… Он только вернулся со дня рождения Каролины. Юбилей — пятьдесят лет. Он был там, видел своими глазами: её улыбку, пьяных гостей, слишком, по его мнению, разодетых, и идеального, молодого мужа рядом с ней. Вообще-то Эмиль относился к Артемию нормально. Почти нормально. Просто считал его профессию дурацкой. Ну что это за работа — делать вино? Это каждый дурак может. Ты попробуй одну ночь провести со жмуриками — посмотрим, будешь ли ты так улыбаться своим гладким лицом. Хотя что ещё взять с малолетки. Сорок лет, как-никак. И рубашка у него вечно расстёгнута. Белобрысый дурачок. Небось и пуговицы застёгивать не умеет. У меня, между прочим, бицепсы побольше будут. Но я же застёгиваюсь на все. Пальцы, слава богу, работают. Несмотря на то, что я ими могилы рыл! Мимо тогда пробежала Каролина. Красивая, спокойная, уверенная в своей жизни. На секунду ему показалось, что он смотрит не на её праздник, а на жизнь, которая могла бы быть его. Если бы когда-то он сказал это раньше. Теперь, сидя на своём диване, Эмиль тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу и усмехнулся: — Ну и что ты творишь… И всё-таки написал: «Тебе покажется это безумием… Я понимаю, что мы друзья и всё такое, но… Ладно, не буду тянуть: ты мне нравишься. Фух. Даже полегчало. Может, сходим как-нибудь на свидание? Ты мне правда очень нравишься. Я хочу проводить с тобой больше времени. Что скажешь?» Ответ пришёл через долгие тридцать минут. «Давай останемся друзьями». «Ах да, конечно. Без проблем. Забудь, ладно?» И она забыла. Или, по крайней мере, сделала вид. На их дружбе это никак не сказалось. Они по-прежнему общались семьями, их дети ходили в одну школу — всё было… нормально. Эмиль же списал то сообщение на что угодно: на алкоголь, на короткое помешательство, на кризис среднего возраста. Объяснений у него было много. Примерно в два раза больше, чем туалетов в его доме, которым он так гордился. А вот тем сообщением он не гордился. И до сих пор предпочитал о нём не вспоминать. Он удалил переписку — вдруг Юлия увидит. Но текст помнил почти наизусть.