Часть 1

      Кирпичная стена въелась в спину сквозь тонкую ткань рубашки, и Джуди вдруг поняла, что это единственное настоящее в мире, который уже не держал форму. Комната плыла и наклонялась, всё остальное было им и тем, что он излучал.       Она не слышала звука, только частоту. Тихую, но такую плотную, что у неё закладывало уши и сводило челюсть. Чистый инстинкт, заполняющий собой каждый миллиметр пространства между ними.       Джуди пыталась дышать, но каждый вдох разбивался о стену сердцебиения. А сердце било и било, и уже не казалось частью её — оно жило в грудной клетке отдельно, загнанное и бешеное, как зверёк в клетке. Оно колотило в рёбра с такой силой, что косточки, тонкие и хрупкие, вот-вот должны были треснуть. Боль раскатывалась глухо и широко, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев, которые она поджала в бессилии. Воздух не поступал внутрь, потому что его вытеснял этот бессмысленный, каменный трепет под самой кожей. Головокружение поднималось откуда-то из живота, и края зрения затягивало серым.       Но она не могла отвести взгляд.       Джуди смотрела, как знакомые черты превращаются в нечто чужое. Плечи Ника, которые она привыкла видеть расслабленными, собрались в тугой узел силы, готовой к рывку. Его рыжий мех обратился шкурой зверя, который не играет, не шутит, не помнит их утренних разговоров за завтраком, а зеленые глаза с вечной хитринкой на дне стали плоскими. В них больше не было Ника. Только пустота, а за пустотой угадывалось нечто, что не знает слов и не помнит дружбы. Что-то, что вылупилось из самой глубокой древности и смотрело теперь на неё без единой мысли.       Она зажмурилась, но страх от этого только полез глубже. Под кожу, в каждую клетку.       Где-то в самой глубине, в генетической памяти каждого кролика, который когда-то замирал в высокой траве, услышав шорох лисьих лап, открылась дверь. Она чувствовала его голод. Не столько физический, сколько тот, что проходит с тишиной, которая наступает после того, как движение прекращается. Желание утвердиться. Напомнить миру, что есть закон, который она так наивно считала давно пережитым. Тяжёлый, плотный, почти осязаемый поток исходил от него, окутывал её, липкий и сладковатый, как запах крови.       Она чувствовала, как его внимание скользит по ней. Тяжёлое, как лапа на загривке. И он не просто смотрел. Он любовался. Её дрожащими ушами, кончики которых уже ничего не слышали, кроме собственного панического шума. Её шеей, выгнутой так неудачно открыто. Её грудью, которая почти не двигалась. Всё это было для него симфонией — музыкой абсолютной власти, где каждая нота была её страхом. Он просчитывал угол, траекторию, вес. Он уже знал, как это будет. И она тоже знала.       Сейчас. Ещё секунда. Ещё одно мгновение этой тишины, напряжённой до звона.       Рывок будет таким быстрым, что она не успеет даже вскрикнуть. Тяжёлое тело навалится всем весом, придавит к земле, лишив даже надежды на движение. Лапы, которыми он так смешно перебирал пончики в кондитерской, обернутся сталью. Когти, которые она видела аккуратно подточенными каждое утро, скользнут сначала по ткани, потом по коже, почти нежно. А потом холод. Точный, леденящий, неумолимый холод клыков, ищущих артерию. Красный шум в ушах. А потом ничего.       «Только не так», — слабо вспыхнуло где-то под грудой ужаса.       Она не могла больше ни смотреть, ни дышать, ни думать. Она закрыла глаза так сильно, что звёздочки посыпались из-под век, и провалилась во внутреннюю темноту, где не было ни его взгляда, ни этой невыносимой смертельной близости.       Сердце споткнулось.       Один удар — слабее. Другой — уже далёкий, чужой, как будто не её. Адреналин отступал, оставляя после себя тяжёлую, свинцовую слабость. Мышцы обмякли, ноги перестали держать, и хрупкое тело просто повисло в пространстве, перестав сопротивляться гравитации. Оно больше не боролось, ждало того самого конца.       Никакой агонии, лишь горькая, бесконечная покорность. Тишина внутри, такая полная, что в ней не осталось места даже страху. Ни мыслей, ни молитв. Только пустота и тепло, которое подходило всё ближе и ближе.       Когда его лапы, движимые древним инстинктом, наконец настигли её, то обхватили уже не живое тело. Безвольную, всё ещё мягкую плоть, в которой не осталось ни борьбы, ни дыхания. Только тяжесть. И свершившееся. Уже не такое важное… ***       Сноп света ворвался в сознание и разлетелся на тысячи золотых искр. Она открыла глаза и не поняла сначала, где находится. Ни боли, ни паники, только мягкое, уверенное тепло на губах.       Она ответила на поцелуй раньше, чем осознала его. Губы двигались сами, будто помнили то, что мозг ещё не успел обработать. Нежный, бережный, вопрошающий.       Она отстранилась и расплылась в улыбке. Ник. Настоящий. Его безупречно уложенная рыжая шерсть, чёрный фрак, шёлковая бабочка и насмешливый взгляд двух изумрудов.       У Джуди снова перехватило дыхание. Ник держал её на весу, легко и просто, обхватив лапами талию. Не сковывал, поддерживал, оберегал, будто боялся, что она растворится в воздухе.       Белое платье струилось по её телу, а в длинных ушах запутался венок из крошечных ромашек. Их лепестки касались лба, и пахли они чем-то детским, забытым.       И тогда её сердце — целое, живое — просто открылось. Широко и беззащитно, как дверь в летнюю ночь. И туда хлынуло счастье — такое огромное, что у неё потемнело в глазах и защипало в носу.       Она не слышала, что он спросил. Его губы шевельнулись, тёплое дыхание коснулось её щеки, но слова утонули в музыке, в смехе, в шуме крови, которая пела. Она не нуждалась в словах.       Вместо ответа Джуди прижалась к нему. Зарылась лицом в шелковистую ткань фрака, вдохнула глубоко-глубоко — и улыбнулась. Так широко, что щёки заболели, а из глаз покатились слёзы — одна, другая, тёплые, солёные. Они затерялись в его шерсти, и он, кажется, это почувствовал, потому что лапы чуть сильнее сжали её талию.       Он не был хищником. Он был её домом, самой надёжной защитой, какую она когда-либо знала. А его клыки сейчас, наверное, сверкали в самой дурацкой и самой прекрасной улыбке, какую только можно вообразить.       Сегодня самый счастливый день в её жизни. В их общей жизни.       Только лёгкое, бесконечное падение в любовь. И только первый самый настоящий поцелуй.