В гостиной, где тени легли на колонны...

В гостиной, где тени легли на колонны, Где в окнах застыл электрический свет, Хозяин сидит, тишиной оглушённый, Вкушая свой скучный и чинный обед. На скатерти белой — фарфор дорогущий, В бокале играет вино, как рубин. Но холод в груди, обречённо гнетущий, Твердит: с этой хищницей он не один. Громадный аквариум, синяя бездна, Вросла в этот мраморный, гордый этаж. Там тень проплывает — тяжка и неспешна, Разбавляя собой дорогой антураж. Он медленно встал, отодвинув посуду, И к толстой преграде стекла подошёл. Здесь золото, блеск и покой — отовсюду, Но мир этот кажется мёртв и тяжёл. Он руку прижал к этой глади холодной, Следя, как в густой и немой глубине Акула кружит — как и он, несвободна, В своей одинокой, пустой тишине. Вдоль толстой стены из литого акрила, Что держит собой тонны синей воды, Скользит эта серая, скрытая сила, Не зная ни голода, ни доброты. Мотор за стеной пульсирует низко, Гоняя по кругу солёный состав. Глаза её смотрят в упор и не близко, В чернильных провалах скрывая азарт. Она не моргает, она не прощает, Ей чужд этот блеск и чужой этикет. Лишь тень её в сумерках плавно мерцает, Скрывая загадки прожитых лет. А он за стеклом, в золочёной неволе, Сжимает ладонь в неподвижный кулак. У них на двоих — одинаковой доли Тяжёлый, густой и пугающий мрак. Друзья удивлялись: «Зачем эта мерзость? Завёл бы дельфинов — они так добры! В них кротость, улыбка и дерзкая смелость, Они — украшенье морской глубины. Взгляни на дельфинов — в них мудрость и радость, Они нам друзья, в них спасительный свет. А в этой утробе — лишь вечная ярость, В ней капли любви и сочувствия нет. Смотри, как диковинны рыбки морские, В коралловых дебрях — их яркий наряд. Как радуги капли, как искры живые, Они услаждают восторженный взгляд. Забавны, красивы, резвятся беспечно, Им дорог навязчивый этот уют», Но он ухмылялся гостям безутешно, Поняв, что они никогда не поймут. Для них это — шик, развлеченье, причуда, Картинка, чтоб радовать праздный покой. Но он не хотел безобидного чуда, Ему был понятен лишь хищник такой. «Пойми, — говорили они, усмехаясь, — Акула — машина для смерти, и всё! Лишь жрать и плодиться, в воде колыхаясь, — Вот всё, что инстинкт ей в мозги принесёт. В ней нет состраданья, ни капли рассудка, Ей страх не знаком — в ней лишь холод и сталь. Смотреть в эти очи и дико, и жутко, В них только пустая, бездушная даль» Он курит сигару, он смотрит вальяжно, Как панцирь акрила делит миры. Всё то, что когда-то считалось так важно, Лишь часть его страшной и тайной игры. Кнопка нажата — и пол расступился, Предатель летит в беспощадную пасть. Покой бирюзы моментально разбился, Почуяв над кровью пьянящую власть. Вскипает вода под ударом внезапным, Расплавленный ужас в застывших глазах. Акула пирует движением жадным, Развеяв надежды, и совесть, и страх. Разорвано тело движеньем мгновенным, И крик захлебнулся багровой волной. Смешалась вода ярко-алым и пенным, Скрывая в себе этот ужас немой. Акула не знает ни капли сомненья, Вкушая предателей в мутной воде. В ней видел он символ верховного мщенья, Единственный верный закон в пустоте. Она была чистой. Она не хитрила. Лишь плоть забирала, идя напролом. И эта немая, бездушная сила Была его лучшим и тайным мечом. Ни сплетен, ни дел, ни следов в протоколе, Лишь красная дымка плывёт по воде. Акула не знает ни страха, ни боли, Скрывая концы в этой синей среде. Он выпил до дна, наблюдая за тенью, Что плавно чертила круги по воде. Вся жизнь его стала сплошною мишенью, Он выжил в жестокой и вечной вражде. Он в бизнес-сраженьях — акула и дьявол, Не знает пощады, не верит в покой. Он мир этот жадный по-своему правил Холодной, тяжёлой и властной рукой. Он чувствует запах наживы и денег, Как хищник, почуявший кровь за версту. Для слабых он — шторм, сокрушающий берег, Привыкший заглатывать их на лету. Он ворот поправил, в глаза ей вгляделся И в чёрном зрачке увидал свой оскал. Он слишком давно в эту ярость оделся, Он хищником вырос и жажду познал. «Ешь, милая, ешь, — он шепнул ей невольно, — В нас пульс одинаков и холод в груди. Нам в этом мире лишь крови довольно, А всё что мешает — сожри, победи. Ведь ты за стеклом — моё точное эхо, Не знаешь пощады и пахнешь бедой. Для нас состраданье — лишь в планах помеха, Мы выжгли сердца под солёной водой. В твоих плавниках — моё жадное право, В твоей тишине — мой прицельный бросок. Мы оба несёмся, где кровь и расправа, Пока не наступит наш финишный срок!»