Часть 1

      Огонь был повсюду. Яркие языки облизывали груду хвороста, высокий шест, белый подол мантии, носки ботинок, ноги, человеческую плоть… Его плоть. Его ноги. Его мантию.       Голова кружилась.       А за стеной пламени и дыма все мелькали уродливые лица людей — отвратительных существ. Они скалили клыки, смеялись, жадно облизывались, ждали его крови.       Рейстлин поднял голову. Перед ним стоял Смерть. Перед глазами все плыло от жара, но лик Смерти был четким.       — За что ты умер?       Рейстлин печально вздохнул. Печально не потому что умер, а потому что очень глупо вышло. Глупо, по-дурацки. Это ведь нужно было еще додуматься так загубить свою жизнь! А он додумался.       — За правду.       Прозвучало наивно, так, словно он был героем сказки — доброй сказки для маленьких детей.       — У всех пострадавших за правду, — назидательно сказал Смерть, — была одна проблема. Они, хотя в нашем случае вернее говорить вы, считали правду высшей добродетелью, хотя на деле высшая добродетель — мудрость.       Рейстлин презрительно скривил губы. Ему было достаточно тошно от самого себя, а тут начали нотации читать.       — Знаю. Уже понял, — ответил он хмуро и пнул горящую ветку у себя под ногами.       На удивление боли больше не было. Хотя, чему удивляться, он же умер. Мертвым не больно…       Зато живым больно было еще как!       — Черт, Стурм, он совсем не дышит! Делать-то что?       Это был голос Карамона — нервный, насмерть перепуганный, охрипший (братец успел надышаться дыма). Стурм, хотя он явно был тут же, ничего не ответил. Карамон подхватил Рейстлина на руки, как тряпичную куклу, и понес куда-то навстречу свежему воздуху.       Все тело горело свежими ожогами. Горло саднило, точно по внутренним стенкам прошлись крупным наждаком. Боль была жизнью.       Рейстлин закашлялся. Стало еще хуже. Впрочем, какая-то доля свежего воздуха все же проникла в истерзанные легкие.       — Я жив! — получился скорее хрип, чем слова человеческого языка, а потом горло снова сдавил кашель.       Рейстлин сидел на берегу речки, окунув в прохладную вялотекущую воду ноги. Ожоги почти сошли, но в воде все-таки было приятнее.       Подошел Стурм. Рейстлин услышал его давно: он грузно топал и ломал ветки. Рыцарь! И никакого изящества! Хотя все же больше, чем у Карамона.       — Рейстлин?       — Да, я.       Рейстлин обернулся. Стурм хмурился, потом все таки сел рядом на песчаный берег. На скуле у рыцаренка все еще красовался фиолетовый синяк, а в центре глубокая царапина, покрываясь черной корочкой — след того, что Стурм пытался вступиться за Рейстлина перед «святой инквизицией».       — То что произошло в городе… — неуверенно начал Стурм.       Рейстлин махнул рукой.       — Сами виноваты! — бросил он небрежно. Стоило повысить голос чуть громче шепота, как он хрипло сорвался. Рейстлин откашлялся и отвернулся.       Стурм хотел сказать что-то другое, но передумал, заинтересованный репликой мага.       — Что ты имеешь ввиду? — спросил он.       — Что мы идиоты: я, ты, Карамон, Танис, — ответил Рейстлин небрежно.       — А Танис почему?       — То есть с первыми тремя кандидатурами ты согласен?       Стурм не ответил: то ли вздохнул, то ли фыркнул. Это означало: «мне осточертели твои шуточки и сарказм, маг».       — Кто у нас старший?       — Флинт.       — Не по возрасту. По уровню ответственности.       — Тогда Танис.       — Он нас не остановил.       — Он не знал! — запротестовал Стурм.       — А должен был. Он же старший.       — Ты пытаешься свалить ответственность на другого.       — Ну разумеется, — язвительно отозвался Рейстлин, нарочито поболтав обожденными ступнями в воде и смяв в пальцах прожженный подол мантии.       Некоторое время оба молчали: Стурм — хмуро, Рейстлин — задумчиво, глядя на воду и совершенно забыв о присутствии товарища. Потом вдруг сказал ни с того ни с сего, чем весьма озадачил его:       — Спасибо.       — Ты уже говорил.       — Да? Возможно, нужно было сказать дважды. Спасибо лично тебе, Стурм. Не думал, что ты кинешься меня спасать.       — Почему это?       — Ты меня никогда особенно не любил.       Стурм смутился. Рейстлин смотрел в другую сторону: смотрел на ласточку, летящую в голубом небе.       — Я ошибался в тебе, извини.       Рейстлин резко обернулся, пристально глядя на Стурма. От это взгляда по спине пробежали мурашки.       — Ошибался в чем?       — Думал, ты трус и эгоист. Извини. Ты оказался благороднее, чем все мы вместе взятые.       — Благороднее! — Рейстлин издевательски фыркнул, — тебе показалось. Я все такой же трус и эгоист, каким был раньше, — а потом с чувством добавил. — Чтоб я еще хоть раз людям помог безвозмездно!       Но Стурм почувствовал в пылком заявлении странную нотку. А может он видел в друге что то такое, что не давало ему поверить в его слова.       — Лжешь. Поможешь еще, — сказал он совсем тихо, и скорее себе, — у тебя рыцарское сердце в груди, под этой мантией мага.       Рейстлин смотрел в другую сторону. Он сделал вид, что не услышал, но презрительно скривил губы. Скажут тоже, рыцарское сердце!       А Стурм как в воду глядел. Не прошло и месяца, как Рейстлин совершенно безвозмездно лечил утехинцев от чумы.