... а на портрете

      Портрет. А на портрете – солидный молодой человек. Курчавые непослушные пряди выбиваются из-под колпака. На слеповатом голубом глазу висит монокль, приламляющий золотой оправой падающий свет. На теле – строгая форма, а лицо венчает добрая улыбка. Он хранит в своей голове ответ на каждый вопрос, он держит при себе ключи ко всем знаниям, он несёт с собой свет: он и есть свет. Свет истины. А снизу на раме выбито строгим шрифтом: «Грязное прошлое». Шторку резко с силой дёргают в сторону, занавешивая ненавистный портрет. Качается на карнизе синий потрёпанный бархат. На этот чëртов портрет тошно смотреть. Тошно смотреть и жалко сжечь. Светлая память тому глупцу; пухом ему будет загнившая грязная душа. Шедоу всем сердцем презирает каждое из своих светлых воспоминаний. Болью в груди отзывается каждая светлая вспышка, когда он смотрит на собственный старый портрет. Тонкие когтистые пальцы сжимают собственные запястья и пястья до боли, когда в мягких чертах не выходит опознать себя. И с каких пор он успел так исхудать? Портрет – его грязное прошлое. Тёмный секрет, скелет в шкафу, хранимый на семи замках. Откровение, доступное лишь ему самому. В этом полотне вся его скорбь, вся злость и ненависть. Ненависть к прошлому, казалось, впиталась в ткань, смешалась с застывшими красками и разъела древесину рамки. Это грязь, это чернь, это глупый порок, от которого хотелось отмыться. Этот портрет почти удавалось забыть: лицо в зеркале ничем не могло напомнить то, что изображало полотно. Шедоу хотел бы всё это забыть — смыть с кожи остатки надменной чистоты, содрать с неё въевшиеся клочки истины, выжечь наивность из глаз. И каждый раз он заглядывал за проклятую шторку. Этот поминальный уголок – очередной его маленький секрет. Один из тех пустяков, который не стоит внимания, что в разговорах о нём можно даже не вспоминать. Просто ещё один грязный секретик в его обширной коллекции. Это ведь так свойственно Шедоу Милку: врать на каждом шагу, не отвечать за свои слова, сбегать от ответственности и никогда не раскрывать всех карт. Все знали, что у него в рукавах припрятаны козыри, но он их никогда не доставал, храня за воротником. Его секрет с ним сросся, став болезненным мешающим отростком: с ним тяжело, но отсечь его от себя будет больнее. Он просто не мог позволить себе забыть блеск в гнусных глазах, добрую улыбку и гордо поднятый подбородок. Не осталось никого, кроме него самого, кто знал бы о человеке с портрета. Его хотелось забыть, но было нельзя: кто, если не Шедоу? Он никогда не хотел, чтобы его забыли. Чтобы его достижения, над которыми он работал днями и ночами, которых добивался кровью и потом втоптали в землю и забыли. Его труд был, и был не зря, и пусть о нём знает хотя бы он сам: так будет проще пережить то, что тебя никто не помнит и ты никому не нужен. Иногда Шедоу вскакивает ночами. Сквозь полумертвый сон он встаёт, бежит, зажигает свечу на канделябре, чуть не сжигает к чёрту штору, дёргает её и смотрит на ненавистный портрет. Порывается снять со стены, разломать раму, сжечь, наконец, и забыть проклятое им же уже не единожды полотно, но от неглубокого сна его пробудил страх что-то упустить, а не едкая ненависть. Он хочет забыть ямочки на румяных щеках, сверкающую брошь, виднеющийся золотой ключ-посох, кадык на могучей шее, вычеркнуть нелепый завиток на лбу. Он пропитан такой злобой и нелюбовью к каждому мазку кисти, что она, обретшая форму, стёрла бы запросто весь мир. Но Шедоу так ужасно боялся забыть, что кусал свои руки, когда те тянулись, чтобы коснуться рамы. Он знает, что никогда не тронет портрет. Что будет помнить. Что хотя бы он, опороченный и униженный, останется хранить светлую память о самом себе.       Портрет. А на портрете – скрюченный в унижении молодой человек. Безобразно свисают с его головы чёрные патлы, худые руки прикрывают его уродливую выставленную напоказ болезненную худобу. Он подслеповато щурит заплаканные глаза. На его убогом лице – отчаяние и размазанный грим. На потрескавшейся раме неровно вырезано дрожавшей рукой: «Не забывайте меня, молю». Ванилла смотрит на портрет пару секунд, а затем мягко задвигает шторку. Рама покроется пылью, рассохнется древесина, сотрется надпись, пожелтеет и треснет краска, начнёт разлагаться холст. Пройдут века. Пьюр ванилла будет помнить. Он не вернётся к портрету ни разу, никогда не терзаемый страхом что-то забыть. Этот образ он знает лучше, чем самого себя. И помнит, потому что нельзя, чтобы чей-то труд истлел и ушёл в века. Он помнит всё, что делал образ с портрета, и уважает. Даже малую шалость в нише стены, скрытую синими шторами.