Тихое поле казалось могилой его совести - султана Мурада.

О болезни только подозревал своей, а уже отвёл валиде сюда. В чистое поле дабы помолчать. Ветер иногда что-то шептал колосками, а голубые глаза смотрели на него из-под высокой короны, что временами кидала на него солнечные зайчики. Его пальцы теребили высокие колоски. Самые высокие. Не теряющие желание тянуться к солнцу, убегающему от них. Как он когда-то тянулся к валиде, хранящую тишину по левую руку. Просто как дьяволёнок. Влюбивший в себя дьяволёнок. Смутилась женщина, не выдать то попытки забавно складывались в признания. Нечастые признания в отсутствии той в ней силы, с которой можно было бросать вызов халифу. Пусть он и был всегда самым любимым сыном. Лёгкая и нежная улыбка украсила её лицо. Совершенно не ветренная и не его каким-либо движением его вызванная. - Мы не предаём. Мы спасаем падишаха и великую державу. Он более не поднимал глаз, веря безоговорочно. Лишь потому и согласился помогать. Даже когда сердце горело посреди её зимы, подступающей ко дворцу. Главному дворцу этого мира. С этого началась их самая большая битва в дивной войне. Единственной войне жизни госпожи, которая вправду так ощущалась. Но он не поспел, не смог проверить всё. Будь он тогда около дворцовых ворот, та ночь не стоила бы жизни шехзаде Касыма. Её лучшего сына, когда так думала довольно редко. Поцеловала его руку, вновь заверяя в верности. Хоть и знала, в тёмных глазах больше никогда ценности своей не увидит. Трепещущей внутри неё всегда. Ценности Валиде Султан не имела более для сына, оставаясь столь же великой султаншей для других. Руку не вырвал, но наградил не самым обнадёживающим взглядом. Обняла, вспоминая как делился первыми успехами в поэзии. После как вместе осваивали хатты и совсем редко читали что-то греческое. Что лишь находили неподалёку. Вспомнилось как он рисовал лошадь, а после превратил её в пантеру. Пантеру, которой он порой видел во снах её саму. Валиде Кесем Султан. Его перстень больно ударил косточку её указательного пальца. Смолчала, но выдохнула так устало, как ветер трепал головки самых высоких колосков. Говорить тут она не могла, слишком не по себе было. Султан Мурад и не желал. Привёл будто показать как прекрасна природа в спокойствии своём. Опустила голову ненадолго, после горделиво подняла, смотря в глаза. Казалось Мураду, широко открытые глаза матери. Годами не видел такого её удивления с тревогой. Беззаботной тревогой сильной усталости. Усталости матери, потерявшей сына и любовь другого, государственного. Зубы нервно пробежались по внутренней стороне нижней губы. Никогда такого ещё не ощущала прежде. Такого удушения утратой, его утратой. Потёрла забитую косточку, убегая от его взгляда. Каким бы тот не оказался теперь. "Вы мне нужны. В саду жасмины расцветают." - вспоминался радостный голос ещё шехзаде Мурада. Или же тогда уже султана, но были только первые дни. Не всё помнила, а чувства не забывались. Чувства, что вызывал только он. До появления Мустафы. Правда скрывалась куда глубже. От Кеманкеша Мустафы её кидало в жар довольно редко, но когда так уже происходило, то серьёзной стать уже было сложно. Более чем сложно. Теребила конец рукава красного платья. Спокойствие не возвращалось. Дыхание даже стало резче, грудь не поднималась, глубоко дышать госпожа забыла. Или же не умела, а только любовь заставляла. Разная любовь к двоим... мужчинам жизни. "Ты вернёшься в корпус. Так будет мне спокойнее. И тебя потерять не смогу." Думать не хотелось, что тогда уже чувствовала насколько пропасть выросла. Пропасть, отталкивающая и позволяющая на краткие секунды забываться в его руках... Млея в руках Кеманкеша, касающегося с трепетом, от которого появлялось желание бороться со всем миром. А когда-то же Мурад так и оттолкнул: взяв личико в руки, ощущая как обрадовалась теплу, нежным голосом пригрозил дабы более не совала нос в государственные дела. В тот миг поняла - с одной стороны был львёнок, с другой же - расскаяние, к которому призывал каждый раз. При каждой встрече после, даже встречи глаз хватало. И не хотелось его любить, но оставался большей частью сердца и наполнял дух ароматом мандарин, цветущих вопреки всему. Жизнь горела от любви. Этой любви, но не ею. Руки коснулось солнце несколькими лучами, будто целуя бледноватую кожу неспокойной Валиде. Но она поспешила убрать руку, пряча её от солнечных ласок чуть ли не в складках платья. Другую руку положила на его плечо, успокаивая как перед церемонией восхождения на престол. Только теперь во второй и последний раз. После потери Касыма и нескольких дней с ночами в темнице проведённых с косой, от которой словно отмирали волосы. Шоколадные волосы Валиде Кесем Султан. Волосы, за которыми умирали сотни мужчин, когда-то увидевших выпавшие из-под короны пряди. Локоны, которых коснулся Мустафа совсем недавно. Перед этим немым непониманием, которое они делили с сыном долгие минуты. А до них было такое облегчение, такое счастье коснулось сердца, трепетало которое от нежности к Кеманкешу. Нежности, которой боялся так Хаджи ага. До ужаса боялся, чувствовалось. - Не сделала я, ошибка моя, грех тоже мой. - холодно и сдержанно повторила, понимая насколько слова застряли в горле. Точно такими же пыталась успокоить шехзаде Ибрагима, ощущая в себе уже пустыню с разлукой вместо кактусов на каждом шагу, где дыхание учащалось. До боли под грудью, чуть выше рёбер. - Лишь его Вам протянул я. - слишком кратко и утвердительно молвил. Совесть ела изнутри, видела. Только как помочь могла недолго думала. Опустила уставшую тяжёлую голову на его грудь, не видя за деревьями никакого движения. Так далеко от дворца и в полном одиночестве она ещё не оставалась. В одиночестве, спокойствием которого стал Мустафа. Кеманкеш кара Мустафа, касающийся без страха отдать ей свою жизнь при надобности. Но лишь при надобности, что не стала бы очередной пулей, летящей в её сердце. В небольшое сердце, состоящее из доброты и звёздной пыли, что посыпалась из привязанности, светлячком кружившей у его оружия. Захотелось чувствовать его поцелуя у виска и под самыми глазами, утратившими способность плакать и страдать по утрате. Его пальцы проникли в волосы, позволяя ощутить как близка свобода. Не предложил словами убежать от всех, даже если и ненадолго, оставить потери и страхи в столице. За ней ведь были горы, прячущие в себе особую красоту всех тихих ощущений и чувства. Похожих на те, что ни разу не задевали их сердца, а лишь бывали лёгким ветром. Обнимающим в колкие секунды, что определяли и её судьбу. Когда именно она всем помогла. Всем и как только могла. Ответить теплом решился лишь один мужчина. Кеманкеш Мустафа.