Часть 1

      Существовать в новом теле… интересно.       Разглядывая новое обличье и новый сосуд для души в зеркале, Мозенрат усмехается. Проводит здоровой ладонью по стеклу, довольный своим новым приобретением. Что ж, сработало всё как по маслу: тело молодого, пышущего здоровьем принца Жасмина идеально подошло для вместилища его души. Конечно, владельца этого тела никто не спрашивал о согласии. Мозенрат привык брать и не отдавать ничего взамен. Похитить принца было легко. Ещё проще — сунуть его в устройство по обмену душ.       И ему безразличен Жасмин, что дёргается в его путах, изрыгая такие проклятия, от которых у его бедного отца уши точно бы увяли. Вырваться ему всё равно не удастся, а девчонка с её компанией так и не заметила подмену. О том, как избавиться от «соседа», Мозенрат подумает потом. Пока он не доставляет сильных хлопот. Тело мальчишки обладает всем, что нужно Мозенрату, так что, напротив, тот должен быть благодарен: это тело он будет беречь и лелеять.       По лицу расползается улыбка, а с губ срывается негромкий, но довольный смех. Прощай, немощь, слабость в теле. Прощай, холод обнажённых костей и вечная боль в руке. Здравствуй, новая возможность! Здравствуй, жизнь во всех её красках!       Это воистину любопытно.       И не менее любопытно выглядит героиня, зашедшая столь вовремя к своему жениху. Одна. Без своей волшебной няньки в лице придурковатого джинна, без ковра и прочей живности. Не сказать, что Мозенрат не рад её видеть, но всё же: не слишком ли рано? Впрочем, всем же известно, как уличная мышка любит своего принца.       А Мозенрат любит хорошую компанию, особенно в моменты ликования.       — Ты так и будешь стоять в дверях, дорогая? — Мозенрат знает, что она стоит за спиной, подперев собой дверь. Растерянная и немного напуганная. Этот идиот, Джинн, ведь сказал, что «Жасмину» нужно пару дней, чтобы оправиться от того, что случилось там, в лаборатории мага. И неудивительно, что девчонка так скоро пришла: наверняка переживает за своего ненаглядного принца.       Так предсказуемо.       — Прости. Лишь хотела убедиться, что с тобой всё хорошо. После того как Мозенрат похитил тебя, я… не могла найти себе места.       — Алмаса, прекрати наконец изображать из себя часть интерьера комнаты и выйди вперёд, на свет.       На губах — лёгкая улыбка, яркие глаза блестят искренней радостью и беспокойством. Не за Мозенрата, но за Жасмина, который бьётся в его разуме.       «…А ведь если бы девчонка с её дурацкой компанией не прервала этот ритуал, то я не имел бы подобного нежелательного соседа».       Впрочем, Алмасе не надо знать, что маг сейчас сжимает его душу в оковах чёрного песка и практически мурлычет: «Не переживай, прекрасный принц. Сегодня я сделаю милость и подменю тебя в столь деликатном деле».       Кто же откажется от компании строптивой и, в то же время, прекрасной девушки? Когда ещё он увидит своего врага с иной стороны, если не сейчас?       — Не беспокойся обо мне, Алмаса. Мозенрат повержен. — Из его уст это звучит как плохая шутка, но до Алмасы это явно не доходит. — Всё закончилось. А мы с тобой наконец-то одни, дорогая.       Мозенрат поднимается с подушек. Словно хищник, делает шаг навстречу, сокращая расстояние. Смотрит чужими глазами. Хотя… У него с принцем совпадает мнение в том, что Алмаса красива. Нет, Мозенрат и раньше видел эту красоту, но тонкие, шитые золотыми узорами одеяния цвета шафрана и жемчужные нити, вплетённые в густые тёмные волосы, столь чудно идут ей, что завораживают. Точёная фигура танцовщицы, летящие, изящные руки, тёмные волны волос.       Алмаса не красавица, она прекрасна.       Из уличной замарашки бы и впрямь вышла принцесса. И даже жаль, очень жаль, что Алмаса столь редко носила подобные одежды. Уж очень неплохо выглядела мышка в роскошных белых одеждах, особенно когда Мозенрат привязал её путами к Кинжальной скале.       Это было чудесное зрелище.       Всё же, несмотря на обилие мертвечины в своих краях, Мозенрат считал себя эстетом. Он любил прекрасное. И, на своё несчастье, милая Алмаса была именно такой.       — Жасмин… — нежный голос девчонки срывается в лёгком волнении. Она явно не ждала такой страсти от возлюбленного жениха.       Про себя Мозенрат иронично усмехается, почти не слушая, как Жасмин кричит в его разуме проклятия. Неужели никогда не было? Или принц настолько ценил честь своей невесты, что не касался её, удовлетворяясь лишь объятиями и поцелуями?       Становится всё более интересно. Пусть Мозенрату чуждо чувство плоти, и сам он никогда не позволял себе туманить разум столь примитивными удовольствиями. Наложниц он не имел, не видел смысла в девицах, лишь отвлекающих его от более существенных дел. Но прекрасная мышка в его объятиях, героиня Аграбы — великолепный трофей, чтобы закрепить собственную победу. Её смерть Мозенрату ни к чему, а вот удовольствие, которое доставляют её прикосновения и покорность, — отличная награда за труды.       — Не беспокойся, дорогая, — маг выдыхает ей в губы, смотрит сквозь припущенные ресницы на лицо, покрытое румянцем. — Я же обещал тебе особенную ночь. И кто я такой, чтобы забыть об этом?       Карие глаза напротив смотрят растерянно и испуганно. Неужели принц и впрямь упускал возможность познать женское тело? Мышка перед ним всё ещё невинная девица. Мозенрат приподнимает её лицо за подбородок, тонкие пальцы скользят по нежной коже щеки легко, точно запоминая черты. Нет, он не будет брать её силой. Слишком грязно и мерзко, даже для уличной мышки. В его же интересах, чтобы Алмаса не подозревала о подмене. До определённого момента. А уж дальше…       — Жасмин… Ты… — Алмаса снова подаёт голос, в её глазах он видит, как отражаются огни масляных ламп, освещающих покои. За одно только благоговение в её голосе сердце отдаёт ритмом в груди.       Очарованная, Алмаса сама подаётся вперёд, отвечая на поцелуй. Её губы, обветренные, мягкие, скользят по его губам, язык задевает собственный. Мозенрат углубляет поцелуй, сжимает крепче тонкий, гибкий стан, скользя руками под шёлковые одежды. Жар женского тела пленяет и горячит сильнее дорогого вина.       Часть его хочет схватить её более грубо, разбить прекрасное лицо, хочет изуродовать, втоптать в грязь, как эта мышка делала с ним ни раз со своим царственным дружком. Но иная жаждет и тает от наслаждения, от прикосновений девичьих ладоней, что обхватывают его плечи, от взгляда карих глаз, что затуманены желанием.       Такая покорная. Такая невероятная. Такая вся его.       И только его.       Шайтан! Такая власть кружит голову. О, сколько раз Мозенрат хотел поставить её на колени! Жаждал вырвать из глазниц карие, горящие яростным огнём глаза. Желал влезть к ней под кожу, каждой клеточкой забирая живительное тепло. Вожделел обожать и возносить, пока она сама не задохнётся от переизбытка чувств.       И не поймёт, как сильно они связаны. И каждая встреча, каждое столкновение — неразрывная нить, череда событий, что каждый раз он желал именно этого.       Мозенрат давно понял: Алмаса — ключ. Неогранённый алмаз. И Мозенрат желал её больше, чем даже желал бы Аграбу, принесённую на блюдечке. Этот городишко он сравнял бы с пустыней при малейшей возможности. Но её бы оставил. Исключительно для себя.       — Ты сегодня… — смущённый румянец ярко горит на девичьих щеках. Тяжёлое дыхание обжигает губы. — Стоит ли? Ты же говорил… Что не стоит нарушать традиций. И лишь после свадьбы…       Мозенрат чувствует, как против воли его губы растягиваются в улыбке. Разумеется, есть правило о том, что невеста должна быть невинна пред Аллахом до брака, но Мозенрат слишком голоден. И слишком опьянён, чтобы просто отпустить.       — Алмаса, в этих покоях нет никого, кроме нас. Никому нет дела до нас. Тем более, разве это не твоё желание? Разве ты сама не хочешь?       Мышка очаровательна в своём стеснении. Но Мозенрат терпелив. Ему не к чему принуждать героиню. Зачем? Мозенрат и так знает всё наперёд. Напрасно несчастный принц, чьё сознание Мозенрат разделяет в его теле, верит тому, что Алмаса чиста. Твердит, сопротивляясь из последних сил, что его невеста ни за что не позволит «мерзкому пустынному шакалу» коснуться себя. Пытается докричаться до Алмасы, вырывая у Мозенрата власть и контроль.       Безуспешно. Мозенрату слишком интересно и слишком хорошо. Впрочем, Жасмин может побыть молчаливым наблюдателем — в этом он точно ему не откажет.       А заодно и поглумится над его бессилием. Как же глуп был принц Жасмин, надеясь, что платоническая близость усмирит эти желания. Как недальновиден в том, что не распознал, какой огонь он пытался укротить. Мозенрат знает Алмасу. Девчонка столь страстна и порывиста, словно необъезженная кобыла. Ей нужна твёрдая рука, нужен огонь, способный сдержать её собственное пламя.       И Алмаса сдаётся. Сама льнёт к его телу, сама тянется к пуговицам, расстёгивая голубые одеяния принца. Сама целует со слепым обожанием, со всей страстью. Льнет к чужому теплу, не замечая огонь, загорающийся в глазах. Не чувствует, как руки, сжимающие её стан, становятся крепче. Пальцы находят застёжки одежд, спешат стащить их с изящного девичьего тела.       Ложе встречает их мягкостью, подушками и прохладой шёлка. Мозенрат подталкивает её сам. Ладони скользят, срывая последние одеяния, когда она лежит под ним. Изящные руки раскинуты, словно крылья диковинной птицы. Тёмные волны волос разметались по подушкам. Губы, припухшие от поцелуев, приоткрыты в желании вновь почувствовать томительный жар и привкус чужой кожи.       Алмаса похожа на бабочку. Бабочку, попавшую на острие иголки.       — Ах, так ты разрешаешь мне? — Мозенрат опускается ниже, вдоль плоского живота, щекоча дыханием чувствительную кожу, пахнущую пустыней и благовониями. Алмаса бормочет согласие, а затем тихо стонет, когда Мозенрат спускается ниже, от пупка к бёдрам. — Что ж, я тебя услышал. — Рука скользит ещё ниже, к паховой области, ещё не касаясь, но дразня и играя на желании почувствовать большее. Её учащённое дыхание сбивается, когда он вновь поднимает голову, целуя её более требовательно. Более жарко.       Дорожка поцелуев покрывает тело. Алмаса сбивчиво вскрикивает, когда он прикусывает её кожу, оставляя розоватые следы. Каждое содрогание, сбивчивое от волнения дыхание — музыка для Мозенрата. Упоительно. Чужое тело изнывает от желания, а Мозенрат — от вожделения и собственной власти над героиней Аграбы.       Впрочем, Мозенрату хочется немного поиграть, прежде чем приступить к основному блюду.       Достаточно незаметно шепнуть заклинание — и шёлковые ленты оплетают её запястья, привязывая к спинке кровати. Мягкое прикосновение вызывает чувство безопасности. Оттого Алмаса не сопротивляется, когда Мозенрат поправляет чужими руками путы и любуется открывшейся картиной.       Как же давно он ждал этого!       — Прекрасно! — собственный голос звучит почти мурлычуще. От подобного зрелища Мозенрат едва не теряет разум окончательно: всё тело его будоражит лишь один вид связанной его лентами раскрасневшейся от смущения и ласок Алмасы. Про себя Мозенрат качает головой: Жасмин определённо не баловал её ласками. — Лучше, чем даже я мог представить.       А затем тянется к шее. Укус расцветает на смуглой коже грязно-красным пятном. Вскрик, сорвавшийся с девичьих губ, сменяется, к его удовольствию, тихим стоном. Лицо щекочут растрёпанные волосы, а губы сами растягиваются в улыбке.       Мозенрат первым урвал кусок пирога, прежде чем съесть его целиком.       Алмаса принадлежит только ему. И только Мозенрат имеет право касаться её. Только у него есть право сохранить ей жизнь или убить. А если кто вздумает поспорить… Что ж, у Мозенрата есть чем ответить.       На немые протесты начавшего вырываться вдвойне сильнее Жасмина он почти не обращает внимания. Его мычание — не более чем пустой звук, пока Мозенрат тянется к прикроватной тумбочке, доставая флакон с розовым маслом. Пусть смотрит, чего он лишился и что Мозенрат сейчас забирает по доброй воле самой Алмасы.       — Попроси. — Пальцы скользят ниже живота, касаются влажных от секрета лепестков девичьего лона. Как чудесно звучит её стон, как соблазнительно изгибается гибкое тело. — Ты же хочешь, дорогая?       — Хочу… Хочу тебя.       Алмаса, подчинённая желанию собственного тела, опадает, выгибаясь, когда Мозенрат спускается ниже. Ритмичные ласки приносят удовольствие не только ей одной. Пальцы снова касаются нежных лепестков лона, оглаживают, подразнивая и подготавливая к основному действию. Тихий стон, срывающийся с её губ в этот момент, — самый прекрасный звук.       Сладко. До помрачения сладко.       — Скажи громче! Громче, Алмаса! Попроси меня, — голос опускается до шёпота. — Скажи, что ты моя!       — Твоя! Только твоя… П… Пожалуйста.       Сухие девичьи губы накрывает поцелуй, требовательный, с привкусом солоноватости от выступившей на них крови и испарины. Горячая волна возбуждения накрывает его тело. Пальцы свободной руки, до этого ласкающие её грудь, ложатся на шею, где багровеет след от укуса. Мозенрату хочется на мгновение пережать горло так, чтобы Алмаса задыхалась от нехватки кислорода, продолжала молить его о пощаде. Хочется сказать в лицо, кто перед ней на самом деле. Хочется…       Впрочем, времени у него на это достаточно.       Но и сдерживаться Мозенрат больше не собирается.       — Смотри… Смотри только на меня. — Мозенрат ловко закидывает гибкие девичьи ноги на плечи. А затем входит, осторожно двигаясь и заполняя девичье лоно. Стон удовольствия срывается с губ, когда Мозенрат двигается, поддаваясь ритму единения. Алмаса под ним всхлипывает. Внутри неё узко и горячо. Её руки крепче сжимают ленты, а по телу бежит дрожь от истомы и желания. Раскалённый воздух обжигает лёгкие, а эйфория смешивается с обожанием и чувством собственной победы.       Шайтан! Кто мог бы подумать, что героиня Аграбы вот так бескровно сдастся ему? За это Мозенрату не жалко ни перчатки, ни собственной силы.       — Алмаса! Алмаса! — его собственный голос срывается на рычание. Губы повторяют имя, Мозенрат прикрывает глаза и полностью погружается в омут удовольствия.       Двигаясь глубже, он едва сдерживается, чтобы не сорваться в более быстрый темп. Заставить девчонку кричать под ним, изнывать от желания и трепета. Контроль Мозенрат сдерживает лишь потому, что знает возможности человеческого тела и не желает прерывать собственного удовольствия. Его нужно растягивать, смаковать, наслаждаться. Потому что каждый стон, каждый глоток воздуха с губ Алмасы принадлежит Мозенрату.       И это восхитительно.       Мозенрат-таки смог овладеть этой строптивой девчонкой. Мышка попала в зубы хитрого лиса. От одной только этой мысли сносит голову.       Под конец Мозенрат уже не сдерживается: ускоряет темп, вырывая сдавленные крики из девичьего горла. Мозенрат забывает о Жасмине, который вынужден на это смотреть его глазами, о перчатке, о… Всё, что имеет значение: извивающаяся под ним в страсти героиня и собственное тело, отныне тело, которое горит изнутри от скорой разрядки. Ещё несколько толчков — и Мозенрат изливается, чувствуя, как сладкая истома затапливает его с головой, оставляя привкус пустынного ветра и сладость девичьего тела.       — Идеально, — в пустоту бормочет Мозенрат, жарко дыша в унисон с Алмасой. Голова идёт кругом, словно у хмельного, когда он медленно покидает её лоно и опадает на подушки.       Сквозь приятное томление он едва слышит в разуме хрипы и рыдания принца Жасмина. Мальчишка до сих пор не может поверить в происходящее. Мозенрату это безразлично, он лишь крепче обвивает его путами, сжимая до посинения.       Жасмин безбожно опоздал. Мозенрат был первым.       Жар медленно спадает с тел. Мозенрат тянется за нетронутым покрывалом, стирая с себя и с Алмасы остатки грязи соития, а затем брезгливо отбрасывает на пол, словно ненужную тряпку. Их всё равно унесут слуги. Нега накрывает с головой, оставляя приятную усталость, а руки крепче прижимают податливое девичье тело. Избавленная от пут Алмаса никуда не уйдёт сегодня. Мозенрат сам не отпустит. Да и её тело, не привыкшее к подобным развлечениям, тоже утомлено этим жаром.       — Это было… волшебно… — её тихий голос ласкает слух Мозенрата. Что ж, в этом трудно не согласиться. Никогда ему не было так хорошо.       — Я лишь исправил досадное упущение. — Мозенрат лениво поворачивает голову, оставляя на припухших губах небрежный поцелуй. — Остальным я хочу заняться чуть позже. Завтра у нас будет весьма насыщенный день, дорогая.       «Например, решу наконец, что мне делать со своим соседом по телу. Принцу явно пора покинуть «квартиру» и сдать ключи новому хозяину», — заканчивает он про себя, довольно располагаясь на мягких подушках и привлекая к себе Алмасу. Мышка не протестует, напротив, устраивается поудобнее в его руках, доверчиво прижимаясь. След от укуса всё так же ярким пятном багровеет на её золотистой коже.       Мозенрат проводит кончиками пальцев по своеобразной метке, пряча улыбку за тканью покрывала. Алмаса теперь принадлежит исключительно ему.       — Никогда… Никогда не испытывала подобного, — хрипло и устало произносит Алмаса, устраивая голову на его плече. Её медленно, но верно клонит в сон: насыщенный день и не менее насыщенная ночь, благодаря Мозенрату, дали о себе знать. Мозенрат не мешает. Свою задачу милая Алмаса выполнила с лихвой и более того, сама отдала ему этот ключик к новой жизни.       — О, Алмаса. Моя дорогая Алмаса. — Мозенрат прикрывает глаза и запускает ладонь в её тёмные, спутанные в порыве страсти вьющиеся волосы, лениво перебирая. — Поверь, это только лишь начало.