вечность

Дверь поддалась с третьего толчка плечом — замок разбух от сырости, как и всё в этом доме. Элис ввалилась в прихожую, и с её длинного серого плаща на вытертый ковёр тут же натекла маленькая лужица. В Лондоне шёл тот самый противный дождь — не ливень, от которого можно спрятаться под козырьком, а мелкая, въедливая водяная пыль, которая за час пути от автобусной остановки пропитывает насквозь и кости, и душу. Пакеты оттягивали руки так, что на ладонях, даже сквозь тонкие перчатки, вздулись белые рубцы от пластиковых ручек. В левой руке — молоко, курица, яйца, хлеб. В правой — стиральный порошок, дешёвое пиво для Дэвида и шоколадный батончик для Майкла, купленный на сдачу, в тайной надежде, что сегодня он, может быть, улыбнётся. Из гостиной лился синюшный свет телевизора. Он выхватывал из темноты только затылок мужа — сальный, с поредевшей макушкой, и руку, лежащую на пивном животе, как на барабане. Банка «Carling» стояла на подлокотнике, уже пустая, и ещё одна, едва начатая, покоилась в его ладони. — Привет, — бросил Дэвид, не поворачивая головы. Голос звучал лениво, как у человека, который не произносил ни слова уже несколько часов и размяк голосовыми связками. Элис стояла в дверном проёме. Вода капала с кончиков её волос на линолеум. Она ждала. Ждала, что он хотя бы скосит глаза, увидит эти чёртовы пакеты, встанет и возьмёт у неё самую тяжёлую сумку. Но он смотрел, как мужчина на экране в ярко-жёлтом пиджаке падает в бассейн с пеной, и улыбался. Смех зрителей за кадром звучал оглушительно громко — Дэвид всегда делал звук побольше, потому что «соседи сверху топают, мешают». Элис ничего не ответила. У неё просто не осталось воздуха на слова. Она развернулась и пошла на кухню, чувствуя, как мокрая юбка липнет к бёдрам, а в правом ботинке противно хлюпает — подошва прохудилась ещё в прошлый вторник. На кухне горела только лампочка под вытяжкой — тусклая, жёлтая, покрытая слоем застывшего жира. Она делала лица людей землистыми, а еду — несвежей. Элис с грохотом сгрузила пакеты на стол и на секунду замерла, опираясь ладонями о холодную столешницу. Пальцы не гнулись. Ей казалось, что холод дождя поселился не снаружи, а где-то глубоко внутри, в самой середине груди, и теперь медленно расползается по венам. — Майкл, — позвала она, не оборачиваясь. Она слышала, как сын шуршит пакетом чипсов за её спиной. — Помоги, пожалуйста, разобрать сумки. У меня руки отваливаются. Тишина. Только хруст чипсов. — Майкл. Я к тебе обращаюсь. — Ну ма-ам, — протянул он, и в этом «мам» было не просьба о прощении, а раздражение на муху, жужжащую над ухом. — Я занят вообще-то. Элис выпрямилась. Пакет с молоком был настолько холодным, что жег ладонь. Она повернулась. Майкл стоял, прислонившись бедром к холодильнику, уткнувшись в экран телефона. Один наушник болтался на проводе, из него сипел грязный бит. Ему было четырнадцать. У него были её глаза — серо-зелёные, с золотистыми крапинками. Но смотрели эти глаза сейчас сквозь неё, как сквозь грязное стекло автобуса. — Я же твоя мама, — сказала Элис тихо. В голосе прорезалась хрипотца — она простыла, пока ждала автобус под навесом, где гулял сквозняк. — Помоги, пожалуйста. Мне тяжело. Он наконец поднял взгляд. На долю секунды ей показалось, что сейчас в этих глазах мелькнёт что-то детское, забытое, когда он ещё держал её за руку по дороге в садик. Но вместо этого зрачки его сузились в холодном презрении, которое он, видимо, считал признаком взрослости. — Я не просил меня рожать, — отчеканил он с той особенной подростковой жестокостью, которая не знает пощады, потому что не знает жизни. Он сказал это и снова уткнулся в телефон, словно поставил жирную точку в конце приговора. Элис почувствовала, как что-то внутри неё схлопнулось. Не взорвалось криком, не обернулось слезами — просто сжалось в маленький, твёрдый, ледяной комок размером с горошину и закатилось куда-то под рёбра. Она перестала ощущать холод в ботинке. Она перестала ощущать что-либо вообще, кроме глухой, вязкой усталости, которая была тяжелее всех пакетов с продуктами, вместе взятых. — Уйди с кухни, — сказала она спокойно. — Просто уйди, Майкл. Он пожал плечами, даже не взглянув, и выскользнул в коридор, унося с собой хруст и бит из наушника. Элис осталась одна. Она не стала разбирать пакеты. Вместо этого она стянула с плеч плащ — мокрое сукно было тяжёлым, как труп. Повесила его на спинку стула, и с него тут же закапало на пол, образуя вторую лужу. Затем она подошла к окну. Тёмное стекло отражало её лицо — бледное, с размазанной под глазами тушью, с волосами, прилипшими к вискам, словно водоросли. Она достала из кармана юбки смятую пачку «Marlboro Lights». Восемь сигарет. Обычно она позволяла себе одну в день, после ужина. Но сегодня ужина не будет. Сегодня будет только это. Элис вытащила сигарету. Фильтр немного намок от дождя, бумага сморщилась. Она сунула её в губы. Вкус был горьким и знакомым, как пощёчина. Зажигалка — дешёвая, прозрачная, с остатками синей жидкости на донышке — долго не хотела работать. Колесико скользило по мокрому большому пальцу, высекая искры в пустоту. Руки дрожали. Наконец, на третьей попытке, вспыхнул маленький, дрожащий огонёк. Она прикурила, затянулась глубоко, почти жадно. Дым обжёг горло и лёг в лёгкие горячим, сухим облаком — первое тепло за весь этот бесконечный, сырой день. Элис приоткрыла окно. В щель тут же ворвался шум дождя и запах мокрой листвы с соседского палисадника. Она оперлась локтем о подоконник и посмотрела вниз, на пустую улицу. Фонарь горел вполнакала, его оранжевый свет дрожал в лужах. Струйка дыма поднималась вверх, смешиваясь с паром от её дыхания. Элис курила медленно, глядя в одну точку. Она не думала ни о чём конкретном — мысли текли вязко, как та вода, что заливала сейчас водосточные трубы. Вот так и живём, — стучало в висках. Затяжка. Дым выходит через ноздри, тает в сыром воздухе. Восемь лет назад мы смеялись на этой кухне. Дэвид нашёл работу на стройке, Майкл рисовал мелками на обоях. А сейчас... Пепел упал на подоконник, и ветер тут же сдул его в темноту. Элис вспомнила, как сегодня миссис Хэтфилд, старая карга, отчитывала её на кассе за то, что пакет для бананов порвался. Она стояла и улыбалась, кивала, извинялась, а сама смотрела на свои руки — красные, в цыпках, с обломанными ногтями. Когда-то у неё был маникюр. Когда-то она играла на пианино. Она сделала ещё одну затяжку, самую глубокую, так что кончик сигареты злобно зашипел и покраснел. Дым наполнил рот горечью, и на секунду ей стало легче — физическое ощущение едкого дыма заглушило боль в груди. Из гостиной снова донёсся хохот Дэвида. Господи, они там что, специально включили самый идиотский выпуск? Ей казалось, что этот смех преследует её годами — фоновая дорожка к её неудавшейся жизни. Она стряхнула пепел прямо в раковину, на немытую тарелку из-под завтрака Майкла. Застывший яичный желток и серые хлопья пепла — натюрморт её среды. Элис докурила до самого фильтра. Когда жар коснулся губ, она не спешила тушить. Она смотрела, как тонкая струйка дыма вьётся в последний раз, поднимаясь к пожелтевшему потолку. Потом прижала окурок к холодной поверхности раковины, размазывая черное пятно по эмали. — Добро пожаловать домой, Элис, — прошептала она своему отражению в окне. Отражение не ответило. Оно просто смотрело на неё усталыми, покрасневшими глазами женщины, которая промокла насквозь, но внутри была ещё холоднее. Она захлопнула окно. Где-то наверху соседи снова начали двигать мебель. Она развернулась к пакетам, в которых уже протухла курица, и принялась разбирать покупки. Одна. В полной тишине, нарушаемой только чужим смехом из телевизора. Она затушила первый окурок и почти сразу потянулась за вторым. Рука двигалась сама, механически, словно это было единственное действие, которое ещё имело смысл. Чиркнула зажигалка, и крошечный огонёк на мгновение осветил её лицо — бледное, с заострившимися скулами и тенями под глазами, похожими на синяки. Она затянулась, и горький дым снова наполнил лёгкие, принося странное, извращённое успокоение. Дождь за окном усилился. Теперь он не моросил, а хлестал по стеклу косыми струями, словно хотел пробиться внутрь и затопить эту кухню вместе с ней. Элис смотрела на потоки воды, стекающие по стеклу, и её мысли вдруг потекли в другом направлении — назад, сквозь годы, сквозь толщу серых лондонских будней, туда, где небо было выше, а воздух пах не выхлопными газами и сыростью, а чем-то совершенно иным. Озоном после заклинаний. Чернилами. Тыквенным соком. Пылью старых фолиантов в библиотеке. Хогвартс. Она не вспоминала его годами. Сознательно вытравливала из памяти, как вытравливают сорняки с грядки — жестоко и безжалостно. Потому что помнить было слишком больно. Потому что контраст между тогда и сейчас был настолько чудовищным, что мог свести с ума. Но сейчас, под шум дождя и при тусклом свете лампочки, защитные барьеры рухнули. Элис затянулась и прикрыла глаза. Перед внутренним взором всплыл Большой зал — тысячи свечей, парящих под зачарованным потолком, который отражал настоящее небо. Не это, затянутое серой ватой лондонских туч, а живое, глубокое, усыпанное звёздами. Ей было одиннадцать, когда она впервые переступила порог Хогвартса. Худенькая девчонка с двумя косичками и обкусанными от волнения ногтями, в мантии, которую мама купила в секонд-хенде на Косой аллее, потому что новой они позволить себе не могли. Распределяющая шляпа тогда долго колебалась между Когтевраном и Слизерином. «Ум остра, как бритва, — прошелестел у неё в голове древний голос, — но амбиции... о, какие амбиции, девочка. Ты хочешь выбраться, хочешь доказать... Слизерин поможет тебе в этом». И она, зажмурившись, прошептала: «Только не Слизерин, пожалуйста». Шляпа хмыкнула и отправила её в Когтевран. Но амбиции никуда не делись. Они просто ушли глубоко внутрь, свернулись клубком и ждали. А потом, на третьем курсе, появился он. Драко Малфой. Элис открыла глаза и выпустила струйку дыма в потолок. Прошло почти двадцать лет, а она до сих пор помнила каждую чёртову деталь. Это было несправедливо. Это было мучительно. Он ворвался в её жизнь неожиданно и грубо, как всегда врывался в любое помещение — словно весь мир был его личной гостиной. Высокий для своих лет, с волосами цвета платины, которые даже в пасмурный день казались подсвеченными изнутри. И эти глаза. Господи, эти проклятые серые глаза. Не просто серые — серебристые, как ртуть, как расплавленный металл, как небо перед самой страшной грозой. Они смотрели на мир с таким превосходством, словно всё вокруг было создано исключительно для его развлечения, а люди — лишь декорации. Она помнила их первую встречу. Не на уроке, не в Большом зале. В библиотеке. Она сидела в дальнем углу, за баррикадой из книг по Трансфигурации, и пыталась понять сложнейшее заклинание, которое никак ей не давалось. Он прошёл мимо, задел её стопку книг локтем, и те с грохотом рассыпались по полу. — Прости, — бросил он с такой интонацией, что становилось ясно: ему ни капли не жаль. Но затем он наклонился, чтобы поднять упавший том, и их пальцы соприкоснулись. Его кожа была тёплой и сухой, а её — холодной от волнения. Он замер на секунду, поднял на неё свои ртутные глаза, и что-то в его взгляде изменилось. Исчезла обычная насмешка. Появилось любопытство. — Когтевран, — протянул он, разглядывая нашивку на её мантии. — И что же такая умная девочка делает в пыльном углу, а не блистает в компании своих зануд? Элис тогда вспыхнула. Она ненавидела его. Ненавидела всей душой — его высокомерие, его чистокровные замашки, то, как он третировал гриффиндорцев. Но именно эта ненависть почему-то заставляла сердце биться быстрее. Они начали встречаться тайно — потому что слизеринский принц и полукровка из Когтеврана? Это был скандал. Его отец, Люциус Малфой, пришёл бы в ярость. Да и её друзья не поняли бы. Воспоминания нахлынули с новой силой. Элис затянулась особенно глубоко, и кончик сигареты затрещал, пожирая бумагу. Его руки. Она помнила их так ясно, словно они касались её вчера. Узкие ладони с длинными, аристократическими пальцами — пальцами пианиста, фехтовальщика, волшебника. Он никогда не занимался физическим трудом, и кожа на его руках была гладкой, без единой мозоли, с аккуратно подстриженными ногтями. Когда он держал волшебную палочку, это выглядело как продолжение его тела — естественно, элегантно, почти лениво. Она помнила, как эти руки однажды заправили выбившуюся прядь волос ей за ухо. Случайно, мимолётно, в пустом коридоре возле Астрономической башни. Она замерла, боясь дышать, а он задержал ладонь на её щеке на секунду дольше, чем следовало. Его пальцы пахли чернилами, пергаментом и чем-то ещё — дорогим мылом, мятными леденцами, которые он постоянно таскал из Хогсмида. Этот жест был таким нехарактерным для него — осторожным, почти нежным, — что у неё подкосились колени. А его привычки... Она знала их все. Он всегда поправлял манжет рубашки перед тем, как ответить на сложный вопрос профессора Снейпа. Всегда крутил кольцо с фамильным гербом на мизинце, когда нервничал — хотя сам бы никогда в этом не признался. Терпеть не мог изюм в овсяном печенье и с брезгливой гримасой выковыривал его на край тарелки. Когда читал, хмурил брови и чуть шевелил губами, проговаривая текст про себя — она подглядела это в библиотеке, притворяясь, что увлечена учебником по Зельеварению. Он ненавидел проигрывать в волшебные шахматы. Однажды, когда она поставила ему мат в три хода (благодаря тактике, вычитанной в книге), он швырнул фигурку короля через всю Выручай-комнату, а потом, тяжело дыша, посмотрел на неё с такой смесью ярости и восхищения, что ей стало жарко. — Ты невозможная, — выдохнул он тогда. — Ты просто невозможная женщина, Элис. Это был первый раз, когда он назвал её по имени. Не «Когтевран», не «ты», не с какой-то насмешливой кличкой. Элис. Её имя в его устах прозвучало как самое драгоценное заклинание. А потом была та ночь. Последняя ночь перед битвой за Хогвартс. Они стояли в том же коридоре у Астрономической башни. Небо было затянуто тучами, пахло гарью — где-то вдали уже горела Хогсмид. Он держал её за руки — обеими своими ладонями, крепко, почти до боли. Его серые глаза были не холодными, а отчаянными. В них плескался страх, который он больше не мог скрывать. — Завтра всё изменится, — сказал он глухо. — Я должен быть с ними. С отцом. С... с Ним. У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, Драко, — прошептала она. Он покачал головой. Провёл большим пальцем по её костяшкам — нежно, мучительно нежно. А потом наклонился и поцеловал её. Первый и последний раз. Его губы были сухими, горячими и горькими, а поцелуй — коротким, словно прощание навсегда. И это действительно было прощание навсегда. Элис резко выдохнула дым и открыла глаза. Кухня вернулась на место — убогая, холодная, с облупившейся краской на стенах. С грязной посудой в раковине. С пустой банкой из-под пива, которую Дэвид забыл выбросить три дня назад. Из гостиной снова донёсся его смех — грубый, лающий, совсем не похожий на тот, другой смех, который она помнила. У Драко был особенный смех — тихий, с нотками сарказма, он никогда не смеялся в голос, только уголки губ подрагивали в усмешке. Она посмотрела на свою левую руку, держащую сигарету. Пальцы покраснели от холода, ногти обломаны, на безымянном — простое золотое кольцо, купленное в кредит в ювелирном магазине на Оксфорд-стрит. Никаких фамильных гербов. Никакой магии. Куда делась та девушка, которая ставила мат Драко Малфою в волшебные шахматы? Куда делась волшебница, подававшая надежды, которую сам профессор Флитвик хвалил за изящные Чары? Она растворилась в бесконечных сменах в супермаркете, в стирке носков, в готовке ужинов, которые никто не ценит. Она обменяла волшебную палочку на кассовый аппарат. Мантии — на дешёвый плащ, который протекает. Полёты на метле — на поездки в переполненном автобусе, где пахнет мокрой шерстью и чужим перегаром. Элис стряхнула пепел в раковину. Он упал на тарелку с засохшим яичным желтком — жалкий серый снег на жёлтой корке. Она вспомнила, как Драко однажды сказал ей: «Ты достойна большего, чем этот мир может тебе предложить, Элис. Ты достойна целой чёртовой галактики». Тогда это звучало пафосно и по-мальчишески. Сейчас — как жестокая насмешка судьбы. Где он сейчас? Жив ли? После войны она намеренно отрезала все контакты с магическим миром. Выжгла мосты. Сменила фамилию, переехала в магловский Лондон, нашла работу, вышла замуж за Дэвида — простого, понятного, предсказуемого. Без магии. Без риска. Без боли. Но боль всё равно нашла её. Просто пришла с другой стороны — не со стороны Тёмных Лордов и смертельных проклятий, а со стороны равнодушия, бытовой неустроенности и одиночества в собственной семье. Сигарета догорела почти до фильтра. Элис почувствовала жар на кончиках пальцев и медленно, очень медленно затушила её о край раковины. Запахло палёным фильтром. Она раздавила окурок, превращая его в бесформенную лепёшку. За окном продолжал хлестать дождь. В гостиной продолжал смеяться Дэвид. Наверху Майкл, судя по звукам, смотрел какое-то видео на полной громкости. Элис стояла посреди кухни, мокрая, замёрзшая, с горечью табака на губах и воспоминаниями о серебристых глазах в сердце. Она была здесь — но в то же время бесконечно далеко, в коридорах замка, который, возможно, всё ещё стоял где-то в горах Шотландии, храня эхо шагов той девочки, которой она когда-то была. Она медленно подняла руку и посмотрела на свою пустую ладонь. Когда-то в ней лежала волшебная палочка — орешник, сердечная жила дракона, одиннадцать дюймов. Гибкая. Идеально подходившая для Чар. — Люмос, — прошептала она одними губами, почти беззвучно. Ничего не произошло. Лампочка под вытяжкой даже не мигнула. Магия ушла. Или она сама её убила — медленно, год за годом, сменой за сменой, улыбкой за фальшивой улыбкой. Элис опустила руку и снова взялась за пачку сигарет. Восемь штук. Осталось шесть. Она вытащила третью и чиркнула зажигалкой. В конце концов, кто ей запретит? Уж точно не Дэвид, который даже не заметит, что она курит на кухне. И не Майкл, которому плевать, жива ли она вообще. Только дождь за окном. Только воспоминания о мальчике с серебряными глазами. Только горький дым, поднимающийся к пожелтевшему потолку и тающий в темноте. Третья сигарета заняла своё место между губ почти без паузы. Рука действовала сама — привычка, рождённая отчаянием. Зажигалка снова дала сбой, и Элис пришлось чиркнуть трижды, прежде чем язычок пламени лизнул кончик сигареты. Она затянулась, и горло обожгло знакомой горечью. Дым проник в лёгкие, разлился теплом, а вместе с ним — словно распахнулась какая-то невидимая дверь. Она прислонилась спиной к холодной стене возле окна, прикрыла глаза, и звуки убогой лондонской кухни начали отступать. Смех Дэвида стал тише, шум дождя превратился в белый шум, а потом и вовсе исчез, уступая место другим звукам. Шороху мантий по каменным плитам. Потрескиванию факелов. Шёпоту портретов, обсуждающих проходящих мимо студентов. Она позволила себе провалиться в этот день целиком. В тот день. *** Хогвартс, шестой курс. Середина ноября. Утро выдалось морозным и ослепительно ясным — редкая удача для шотландской осени. За окнами гостиной Когтеврана небо сияло пронзительной голубизной, а верхушки башен замка были припорошены первым, ещё робким снегом. Элис проснулась раньше всех — привычка, выработанная годами в переполненной спальне, где уединение было роскошью. Она лежала под одеялом, глядя в высокий стрельчатый потолок, и улыбалась. Сегодня. Сегодня был особенный день. Потому что сегодня они с Драко договорились встретиться не в Выручай-комнате, не в тёмном коридоре после отбоя, не в библиотеке, где каждый шорох мог их выдать. Сегодня — в Хогсмиде. Почти открыто. Почти как нормальная пара. Сердце забилось быстрее при одной мысли об этом. Она перевернулась на бок, спрятала лицо в подушку и позволила себе несколько минут глупого, девчачьего счастья, которое старательно скрывала от соседок по комнате. Никто не знал. Никто не должен был знать. Особенно Чжоу Чанг, которая, несмотря на свою вечную меланхолию, обладала поразительной способностью вынюхивать чужие секреты. Элис встала, накинула халат поверх ночной рубашки и подошла к окну. Внизу, на заснеженном дворе, уже виднелись крошечные фигурки студентов, спешащих на завтрак. Где-то там, в подземельях Слизерина, просыпался он. Она попыталась представить, как он выглядит сейчас — взъерошенный после сна, сонный, может быть, чуть менее надменный, чем обычно. Эта мысль вызвала новую волну тепла, разлившуюся где-то под рёбрами. До Хогсмида оставалось четыре часа. Четыре часа, которые тянулись как четыре столетия. Утренние занятия прошли как в тумане. Профессор МакГонагалл что-то объясняла про сложные трансфигурации живых существ, её голос доносился словно сквозь толщу воды. Элис смотрела в окно, на искрящийся снег, и машинально водила пером по пергаменту, выводя не формулы заклинаний, а вензеля «Э» и «Д», сплетённые в замысловатый узел. Спохватившись, она быстро зачеркнула их, но щёки уже горели. За обедом в Большом зале она украдкой бросила взгляд на стол Слизерина. Он сидел, как всегда, в центре — Пэнси Паркинсон с одной стороны, Блейз Забини с другой. Его волосы сегодня были особенно светлыми, почти белыми, и падали на лоб небрежной прядью. Он лениво ковырялся вилкой в тарелке с пудингом и, казалось, совершенно не слушал щебетание Пэнси. А потом, словно почувствовав её взгляд, он поднял глаза. Их взгляды встретились поверх моря голов. Он не улыбнулся. Драко Малфой никогда не улыбался на публике, если не было повода для насмешки. Но уголок его рта едва заметно дрогнул — движение, которое заметила только она. Этого было достаточно. Элис почувствовала, как краска заливает щёки, и поспешно уткнулась в свою тарелку с тыквенным супом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все за столом Когтеврана. — Ты какая-то странная сегодня, — заметила Падма Патил, сидевшая напротив. — Влюбилась, что ли? — Просто не выспалась, — буркнула Элис, с преувеличенным интересом разглядывая хлебную корзинку. После обеда, наконец, настало время отправляться в Хогсмид. Студенты шестого и седьмого курсов, укутанные в шарфы и мантии, шумной толпой высыпали за ворота замка. Воздух был колючим и чистым, пахло дымом из труб и хвоей. Снег хрустел под ногами, и каждый выдох превращался в облачко белого пара. Элис шла одна, чуть поотстав от компании однокурсников. Она сказала им, что хочет заглянуть в книжный магазин за новым изданием «Расширенных чар для продвинутых волшебников», и они, потеряв интерес, убежали в «Сладкое королевство». Она смотрела им вслед, чувствуя странную смесь вины и облегчения. Ложь давалась ей с трудом, но ради него она была готова лгать. Местом встречи был выбран переулок за «Тремя мётлами» — не самый романтичный, пахнущий пивными бочками и кошками, но зато надёжно скрытый от посторонних глаз. Элис пришла первой. Она стояла, прислонившись к шершавой каменной стене, и пыталась унять дрожь — то ли от холода, то ли от волнения. Минуты тянулись, как патока. А вдруг он не придёт? Вдруг передумал? Вдруг это всё — глупая шутка, и сейчас из-за угла выйдет вся его слизеринская свита и начнёт смеяться над глупой когтевранкой, которая поверила... Шаги. Она замерла. Шаги были уверенными, чёткими, с той особенной ленивой грацией, которая была присуща только ему. Из-за угла показался Драко. Он был в тёмно-сером пальто поверх мантии и в шарфе слизеринских цветов — зелёное с серебром. Его щёки чуть порозовели от мороза, а в серых глазах плясали искры — то ли отражение снега, то ли что-то иное. Он остановился в нескольких шагах от неё и медленно, оценивающе оглядел с ног до головы. — Когтевран, — протянул он своим фирменным тоном. — Ты похожа на замёрзшего воробья. Элис вспыхнула: — А ты — на павлина, который сбежал из зоомагазина. Идём уже, холодно. Он хмыкнул, и в этом хмыканье ей послышалось одобрение. Драко не любил, когда перед ним пресмыкались. Он уважал тех, кто огрызался в ответ. Они пошли по боковой улочке, стараясь держаться в тени, подальше от главной площади, где толпились студенты. Сначала между ними было неловкое расстояние — почти метр. Но постепенно, шаг за шагом, оно сокращалось. Сначала их рукава соприкоснулись. Потом он, будто невзначай, задел её мизинец своим. Элис затаила дыхание. А потом его ладонь — тёплая, несмотря на мороз, — накрыла её пальцы. Они шли, держась за руки, по пустынной заснеженной аллее, и ей казалось, что весь мир сузился до этого прикосновения. До его узкой ладони, до его длинных пальцев, которые переплелись с её. До тепла, которое растекалось от точки соприкосновения по всему телу. — Куда мы идём? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Увидишь, — ответил он с той загадочной полуулыбкой, которая сводила её с ума. Они миновали окраину Хогсмида и вышли к старому заброшенному саду, окружённому покосившимся каменным забором. Здесь не было ни души. Ветви яблонь, голые и чёрные, тянулись к бледному небу, а снег лежал нетронутым покрывалом, искрясь в лучах низкого ноябрьского солнца. Драко остановился и повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, почти торжественным. Снежинки запутались в его светлых ресницах, и она вдруг подумала, что он похож на принца из старых магловских сказок — тех, что мама читала ей в детстве, ещё до письма из Хогвартса. — Здесь нас никто не увидит, — сказал он тихо. И поцеловал её. Это был не первый их поцелуй — были украденные мгновения в Выручай-комнате, быстрые прикосновения губ в тёмных коридорах. Но это было иначе. Здесь, под открытым небом, в тишине заснеженного сада, он целовал её медленно, основательно, словно у них было всё время мира. Его губы были холодными снаружи, но тёплыми внутри, и пахли мятой — она знала, что он жуёт мятные леденцы, которые покупает в «Сладком королевстве». Его руки легли на её талию, притягивая ближе, и она почувствовала, как его пальцы чуть подрагивают сквозь ткань мантии. Драко Малфой, наследник древнего рода, чистокровный аристократ, мальчик, который никогда ничего не боялся, — нервничал. Целуя её. Это осознание ударило в голову крепче любого огневиски. Когда они отстранились, оба тяжело дышали, и пар от их дыхания смешивался в воздухе. — Зачем ты это делаешь? — выдохнула она, глядя в его серые глаза, которые сейчас были ближе, чем когда-либо. — Зачем я тебе? У тебя Пэнси, у тебя твой статус, твоя семья... Я полукровка, Драко. Твой отец... — Мой отец не узнает, — резко оборвал он, и в его голосе мелькнула сталь. — И Пэнси... она не ты. Она — декорация. А ты... ты настоящая. Ты смотришь на меня и видишь не наследника Малфоев, не значок Слизерина. Ты видишь меня. Никто больше так не смотрит. Он замолчал, словно сам испугался того, что сказал. Отвёл взгляд, уставился куда-то в сторону заснеженной яблони. Его кадык дёрнулся. Элис осторожно коснулась его щеки. Кожа была гладкой и холодной. Она провела большим пальцем по его скуле, стирая снежинку. — Я вижу тебя, Драко, — прошептала она. — И ты мне нравишься. Весь. Даже та часть, которая бесит меня до чёртиков. Он фыркнул, но она видела — в его глазах что-то дрогнуло. Что-то тёплое, почти уязвимое, что он прятал за семью замками от всего мира. Они провели в том саду около часа. Сидели на старом поваленном дереве, припорошённом снегом. Он рассказывал ей о поместье Малфоев — не с тем пафосом, с каким обычно хвастался перед другими, а по-настоящему: о павлинах, которых терпеть не мог, потому что они будили его по утрам; о матери, которая втайне от отца пекла ему имбирное печенье на Рождество; о том, как в детстве он боялся темноты и зажигал все свечи в своей спальне. Она рассказывала ему о магловском Лондоне, о своей маленькой квартирке, о маме, которая работала на двух работах, чтобы отправить её в Хогвартс с достойными учебниками. Он слушал, не перебивая, и в его глазах не было насмешки — только странное, почти жадное любопытство. Когда начало смеркаться и небо окрасилось в сиреневые тона, они поняли, что пора возвращаться. У ворот Хогсмида, перед тем как снова стать чужими, он задержал её руку на секунду дольше. — До завтра? — спросил он. И это прозвучало не как приказ, а как просьба. — До завтра, — ответила она. Всю дорогу до замка она летела, не касаясь ногами земли. Снег скрипел под ботинками, звёзды зажигались на темнеющем небе, а её губы всё ещё помнили вкус мяты и обещания. Вечером, лёжа в постели, она снова и снова прокручивала в голове каждое его слово, каждое прикосновение. Она знала, что это опасно. Знала, что они играют с огнём. Знала, что мир за стенами Хогвартса — жесток и не прощает таких союзов. Но в ту ночь, засыпая под шёпот ветра в башне Когтеврана, она позволила себе поверить, что у них есть шанс. Что любовь может победить всё — чистокровные предрассудки, войну, саму судьбу. Наивная. Глупая. Счастливая. *** Кухня вернулась рывком, словно её выдернули из-под толщи тёплой воды на ледяной воздух. Элис открыла глаза. Сигарета в её пальцах почти дотлела, длинный столбик пепла опасно накренился. Она стряхнула его в раковину — серые хлопья упали на немытую тарелку, смешиваясь с застывшим жиром. За окном по-прежнему лил дождь. В гостиной по-прежнему орал телевизор. Дэвид, судя по звукам, открыл очередную банку пива — она услышала характерное шипение и щелчок жестяной крышки. Элис перевела взгляд на свои руки. Теперь они не были руками шестикурсницы, которая касалась щеки Драко Малфоя в заснеженном саду. Они были руками уставшей женщины, которая три часа назад пробивала на кассе пакет молока и банку фасоли для миссис Хэтфилд. Сухая кожа, красные костяшки, обломанный ноготь на указательном пальце. Она поднесла ладонь к лицу и почему-то понюхала. Пальцы пахли табаком, сыростью и дешёвым мылом из супермаркета. Ни намёка на мяту. Ни намёка на снег. Где-то там, в параллельной вселенной, существовала версия её жизни, в которой она не сбежала из магического мира. В которой она, может быть, стояла сейчас не на убогой кухне с протекающим краном, а в гостиной дома, где в камине горел живой огонь, а на столе лежала «Ежедневный пророк». Где рядом был не Дэвид с его пивным животом и равнодушием, а кто-то другой. Кто-то с серебряными глазами и привычкой крутить кольцо на мизинце, когда нервничает. Элис тряхнула головой, отгоняя наваждение. Сигарета догорела. Она затушила её и почти сразу, не давая себе времени на раздумья, вытащила четвёртую. Восемь штук. Осталось пять. Зажигалка снова закапризничала. Руки дрожали — теперь уже не от холода, а от чего-то другого. От горечи. От тоски. От понимания, что тот день в Хогсмиде был, возможно, самым счастливым в её жизни, а она даже не знала об этом тогда. Не ценила. Думала, что впереди ещё сотни таких дней. Дура. Огонёк наконец вспыхнул. Элис прикурила четвёртую сигарету, глубоко затянулась и снова прикрыла глаза, позволяя дыму унести себя обратно. Туда, где снег хрустел под ногами, а серые глаза смотрели на неё так, словно она была целой вселенной. Пятая сигарета. Она даже не заметила, как зажгла её. Пальцы двигались сами, на автомате, пока сознание медленно тонуло в вязкой, холодной пустоте. В пачке осталось три штуки. Три тонкие белые палочки, а потом — ничего. Как и в её жизни. Элис стояла у окна, но уже не смотрела на дождь. Она смотрела внутрь себя — и то, что она там видела, было страшнее любой лондонской непогоды. Там была пустыня. Выжженная земля, по которой когда-то текли реки магии, смеха, надежды. А теперь — только пепел. Воспоминания о Хогвартсе, которые она так старательно вызывала, обернулись против неё. Они не согрели. Они обожгли. Потому что теперь, на контрасте, её нынешняя жизнь предстала перед ней во всей своей убогой, унизительной наготе. Не жизнь — существование. Медленное, незаметное умирание день за днём, год за годом, под аккомпанемент чужого смеха из телевизора и шипения открываемых пивных банок. Кто я теперь? — думала она, глядя на своё отражение в тёмном стекле. Оттуда на неё смотрела измученная женщина с потухшими глазами, в мятой блузке, с волосами, которые давно не видели хорошего шампуня. Женщина, которая когда-то летала на метле над Чёрным озером. Женщина, которую целовал Драко Малфой в заснеженном саду. Женщина, которая могла стать кем угодно — целителем, аврором, исследователем заклинаний, — а стала никем. Придатком к кассовому аппарату. Бесплатной домработницей для мужа, который даже не смотрит в её сторону. Матерью для сына, который жалеет, что вообще родился. Я не просил меня рожать. Слова Майкла снова ударили под дых. Но теперь они не вызвали гнева. Только усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость, которая была больше, чем она сама. Элис затянулась пятой сигаретой. Дым показался безвкусным. Всё вокруг потеряло вкус, цвет, смысл. Она вдруг с пугающей ясностью поняла: её жизнь ничего не стоит. Не в том смысле, что она плохая или неудачная. А в самом буквальном, арифметическом смысле. Ноль. Пустое множество. Если она исчезнет прямо сейчас — что изменится? Дэвид найдёт кого-то другого, кто будет готовить ему ужин и покупать пиво. Майкл... Майкл, возможно, даже вздохнёт с облегчением. На работе повесят объявление о вакансии, и через неделю её место займёт другая уставшая женщина с потухшими глазами. И всё. Мир даже не моргнёт. Эта мысль не была горькой. Она была... освобождающей. Как будто кто-то наконец открыл окно в душной комнате, в которой она задыхалась годами. Элис докурила пятую сигарету. Затушила её медленно, тщательно, размазывая окурок по эмали раковины. Затем вытерла руки о юбку — влажную, холодную — и вышла из кухни. В гостиной Дэвид полулежал на диване. Его поза была настолько привычной, что, казалось, он сросся с этим диваном. На экране мелькали кадры какого-то автомобильного шоу — мужчины с неестественно белыми зубами обсуждали лошадиные силы. На журнальном столике, в россыпи пустых банок, стояла непочатая упаковка пива — четыре банки, стянутые пластиковым кольцом. Элис остановилась в дверях. Посмотрела на мужа. На его затылок с поредевшими волосами. На пивной живот, который поднимался и опускался в такт дыханию. На руку, лениво свисающую с подлокотника. — Дэвид, — сказала она. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Мм? — отозвался он, не оборачиваясь. — Тяжёлый день. Дай мне пару банок. Вот теперь он обернулся. Не весь — только голова повернулась на короткой, начинающей заплывать жиром шее. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Элис никогда не просила пива. Она вообще редко просила что-то для себя. — Серьёзно? — хмыкнул он. — Ты же не пьёшь почти. — Сегодня пью, — ответила она. — Дождь. Холод. Устала как собака. Дэвид пожал плечами. Этот жест означал: «Мне всё равно, делай что хочешь, только не мешай смотреть телик». Он оторвал две банки от упаковки и протянул ей, не вставая. Его пальцы были толстыми, с грязными ногтями — он целый день ничего не делал, но почему-то умудрился испачкаться. — Спасибо, — сказала Элис. Он уже не слушал. Его внимание снова поглотил экран, где очередная машина с рёвом входила в поворот. Она постояла ещё секунду, глядя на него. Когда-то, в самом начале, он казался ей спасением. Простой, понятный, предсказуемый магл, который ничего не знал о её прошлом, не задавал вопросов, не требовал быть кем-то, кем она больше не могла быть. Он был её побегом из магического мира — мира, который принёс ей слишком много боли. А теперь он стал её тюрьмой. Элис развернулась и пошла в ванную. Ванная комната была маленькой, холодной, с вечно капающим краном и плесенью в углах, которую она уставала отмывать. Зеркало над раковиной запотело от сырости — она протёрла его ладонью и встретилась взглядом со своим отражением. — Вот и всё, — сказала она тихо. Отражение кивнуло в ответ. Она закрыла дверь на щеколду. Звук задвижки показался оглушительно громким в тишине ванной, нарушаемой только капаньем воды и приглушённым гулом телевизора за стеной. Две банки пива она поставила на край ванны. Затем открыла аптечный шкафчик над раковиной. Внутри, среди просроченного пластыря, пузырька с зелёнкой и упаковки ваты, стояли две пачки успокоительного. Она купила их месяц назад, когда поняла, что по ночам лежит без сна, глядя в потолок и прокручивая в голове одну и ту же мысль: «Зачем? Зачем я здесь?» Тогда она боялась этих мыслей. Теперь — нет. Элис взяла обе пачки. Пластиковые блистеры были холодными и гладкими. Она выдавила первую таблетку — маленькую, белую, безобидную на вид. Та упала на ладонь, словно снежинка. Она вспомнила снег в Хогсмиде. Тот самый снег, который хрустел под ногами, когда они шли с Драко через заснеженный сад. Его тёплую ладонь в своей. Его дыхание, смешивающееся с её в морозном воздухе. Ты достойна целой чёртовой галактики, Элис. Он сказал это. Давно. В другой жизни. Но слова остались — врезались в память, как шрам. И теперь, стоя в холодной ванной с двумя банками дешёвого пива и горстью таблеток, она поняла: он ошибся. Она не была достойна галактики. Она не была достойна даже этой убогой ванной с плесенью. Она вообще ничего не была достойна, потому что всё, к чему прикасалась, превращалось в прах. Магия ушла. Любовь ушла. Надежда ушла. Осталась только оболочка, которая продолжала двигаться, говорить, дышать — по инерции, как заводная кукла. Элис открыла первую банку пива. Шипение газа, запах солода и спирта. Она сделала глоток — горькая, чуть тёплая жидкость обожгла горло. Затем высыпала на ладонь сразу горсть таблеток. Много. Она не считала. Зачем считать, если итог всё равно один? Она посмотрела на своё отражение в последний раз. Глаза, которые когда-то сияли, отражая свет свечей Большого зала. Губы, которые когда-то целовал он. Лицо, которое когда-то было молодым, живым, полным надежд. — Прости, — прошептала она. Кому? Драко, который, может быть, всё ещё жив и где-то помнит её. Майклу, который не просил его рожать, но всё равно не заслужил такого конца. Себе — той девочке из Хогвартса, которая верила, что впереди целая жизнь, полная чудес. А может, никому. Может, это слово вообще ничего не значило. Она положила таблетки в рот. Запила пивом. Горькое смешалось с горьким. Потом ещё горсть. И ещё. Банка опустела — она открыла вторую. Таблетки застревали в горле, она давилась, но продолжала. Слёз не было. Вообще никаких эмоций — только механическое выполнение задачи. Как на кассе. Пробить молоко. Пробить хлеб. Принять таблетку. Принять ещё одну. Когда обе пачки опустели, а вторая банка была допита до дна, Элис медленно опустилась на холодный кафельный пол. Спиной она прижалась к ванне — та была ледяной, как всё в этом доме. Она вытянула ноги и уставилась на старую, потрескавшуюся плитку на стене. В голове начало шуметь. Неприятно, глухо, словно кто-то настраивал радиоприёмник на несуществующую волну. Перед глазами поплыли цветные пятна — облезлая краска на потолке вдруг стала похожа на созвездия, которые она когда-то изучала на Астрономии. Интересно, — подумала она отстранённо, — больно будет или нет? Увижу ли я что-нибудь? Может быть, мама встретит меня там. Или... Или никто. Сознание начало ускользать медленно, слоями, как снимают кожуру с луковицы. Сначала пропало ощущение холода в пальцах. Потом — звук капающей воды из крана. Он стал далёким, будто доносился из-за толстой стены. Потом — свет. Он померк, хотя лампа под потолком продолжала гореть. Последним, что она увидела внутренним зрением, был снег. Белый, искрящийся, падающий на голые ветви яблонь. И серые глаза, смотрящие на неё с нежностью, которую она не заслужила. И голос — его голос, юный, ломкий, но такой родной: — Ты настоящая, Элис. Ты — единственное настоящее, что у меня есть. А потом всё исчезло. Тишина. Темнота. Покой. *** В гостиной Дэвид допил очередную банку, громко рыгнул и потянулся за следующей. Наткнулся взглядом на пустое место в упаковке — там, где раньше были две банки, теперь зияла дыра. Он нахмурился на секунду, потом пожал плечами и открыл предпоследнюю. — Элис! — крикнул он, не оборачиваясь. — Ты там долго? Мусор вынеси завтра с утра, а то воняет! Ответа не было. Только шум дождя за окном и приглушённый плеск воды в ванной — видимо, она решила принять душ. Дэвид отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мухи, и прибавил громкость. Наверху Майкл, уткнувшись в телефон, даже не заметил, что в доме стало как-то подозрительно тихо. Его мать просто была где-то там, внизу, как всегда — фон, декорация, функция. Он не знал и не хотел знать, что функция только что отключилась. А за окном, над серым, равнодушным Лондоном, продолжал лить дождь. Холодный. Бесконечный. Смывающий следы тех, кого никто не заметил и не вспомнит. Где-то очень далеко, в горах Шотландии, над башнями Хогвартса в ту же минуту шёл снег. Крупный, пушистый, волшебный. Он падал на старый заброшенный сад за Хогсмидом, укрывая белым саваном голые ветви яблонь. Тех самых, которые когда-то видели двух подростков, держащихся за руки и верящих, что у них впереди целая вечность. Вечность оказалась короче, чем они думали.