Сonfessio

Воскресенье у парижан было днём традиционного выхода — но не на прогулку, а из себя. День, который следовало посвящать Богу, а не лени. День, когда Нотр-Дам был полон, а колокола звонили бодрее, веселее, словно кричали: «Оставь свои дела, о блуждающий, помолись! Посвяти себя беседе с Богом!» Недавний бунт против самого Верховного судьи Клода Фролло, тот самый, что едва не кончился для него костром, полгода как осел лишь едким осадком в памяти горожан. Да и сам судья, восстановленный в должности милостивой рукой Его Величества, не любил о том времени вспоминать. Восстановление порядка заняло куда больше времени, чем он планировал. Казни, пытки, допросы, бумажная волокита — вся грязная работа свалилась на его же шею. И, как это обычно бывает, предвкушение праздника оказалось куда ярче самого праздника. Был у него, однако, один секрет. Маленький, личный, никому не нужный. Воскресные службы в Соборе Парижской Богоматери он больше не посещал. Единственный, кого, впрочем, это волновало, был архидьякон, регулярно видевший судью в стенах Собора — в понедельник, вторник, среду… но только не в день Господень. Фролло спускался с лестницы, ведущей на колокольню, когда увидел приграждающего ему путь архидьякона. Он отступил на шаг влево, давая ему пройти, но священник не двинулся с места. — О-о-о, Клод, вот я тебя и нашёл, — начал архидьякон. Фролло почувствовал в его голосе нотки фальши, такие явные, что с первого протяжного «о-о-о» понял, о чём пойдёт речь в разговоре. — Позвольте мне пройти, монсеньор, — устало отозвался он. — Да-да, конечно, — архидьякон сошёл со ступени и отошёл в сторону, позволяя оппоненту спуститься и пройти дальше в залу. — Знаешь, служба вчера была прекрасна. Хор пел «Dies Irae» с особым воодушевлением. Жаль, ты не слышал. Судья не остановился, чтобы продолжить диалог, он направился к выходу из Собора, но архидьякон не смел отступать, даже видя, что собеседник не настроен на разговор. — Да. Жаль. Дела… Фролло шёл медленно, широкими, солдатскими шагами, казалось, он даже не обращал внимания на того, кто с ним говорил. Архидьякон остановился. — Дела. В воскресенье. В день, отведенный для дел Господних, а не судейских. Странно… — его тон вдруг с вежливого и дружелюбного сменился на холодный и аналитический. Фролло замер. Затем развернулся. — Город спит, суды закрыты, даже тюрьмы… затихают. Какие же дела могли отвлечь нашего самого ревностного служителя закона от службы Богу? — Вы, как всегда, точны в формулировках, монсеньор. Именно «отвлечь». Не «заменить», а «отвлечь». Вопрос в природе отвлекающего фактора. Вы читали Иова? — Фролло сделал несколько шагов к архидьякону. — Поучать меня Священным Писанием, Клод? Смело. — Не поучать, а цитировать. «И был день, когда пришли сыны Божии предстать пред Господа; между ними пришёл и сатана». Воскресенье — день, когда верные души стекаются в Дом Божий. А куда, по-вашему, стекается в этот день вся скверна, всё зло, вся ересь, изгнанная светом молитвы из города? Архидьякон замер, словно понял, куда ведёт его мысль. — Ты хочешь сказать… Фролло сделал еще один шаг вперед и сложил руки за спиной. — Я говорю о логике духовной чистоты. Если мы, священники и судьи, очищаем город в будни от преступности плоти, то в воскресенье, когда город очищается молитвой от скверны духа… эта скверна должна где-то концентрироваться. Она ищет убежища где-то на окраине, в лесу. Где собираются те, кого отторгает сам воздух святого дня. — И ты… идёшь туда? В это… скопище? — в голосе архидьякона прорвалась смесь уважения и леденящего ужаса. Фролло кивнул с видом величайшего мученника, обреченного на тяжкий долг. — Мой пост, монсеньор, — это пост на стыке между законом и беззаконием, между верой и ересью. Если я не буду наблюдать, не буду изучать, не буду… присутствовать в этой точке концентрации зла в день Господень — как мы сможем бороться с ним в понедельник? Это вовсе не пренебрежение службой. Это — продолжение службы иными средствами. Молюсь я при этом больше, чем все ваши прихожане, вместе взятые. Просто… без слов. В постоянной бдительности. В глазах архидьякона промелькнула тень понимания: перед ним либо святой, либо величайший еретик и лицемер его времени. И он не мог решить, кто страшнее. Но логика Фролло — безупречна и священна в своей извращенности. — Это… крайне рискованно для твоей души, Клод, — сдавленно проговорил он. Губы Фролло тронуло что-то вроде усталой, горькой улыбки. — Моя душа, монсеньор, была заложена в счёт оплаты за порядок в этом городе давным-давно. Её благополучие — последнее, о чём стоит беспокоиться. Вы позволите? У меня как раз допрос в два часа. Еретика. Интересно, посещал ли он вчера лесные сборища… Он развернулся к выходу и ускорил шаг. Архидьякон не сдвинулся с места, смотря ему в спину, а затем и в двери опустевшего Нотр-Дама. Он только что проиграл диспут и получил ответ, от которого пробежал холодок, потому что слова Фролло не были отговоркой — это был манифест. Хотя лесными сборищами назвать это было трудно, Фролло еле сдержал улыбку, когда вышел из Собора, ведь прошедшее воскресенье он запомнил надолго. *** Для всего Парижа старый стервятник Клод Фролло был чист и непорочен, находился выше всего плотского и небогоугодного, чуть ли не последний праведник на земле. Но только в башне Готель, под взглядом тёмных глаз, он выпускал наружу всё то, что когда-то давно поклялся похоронить в самом себе, и ничуть в этом не раскаивался. По крайней мере, не перед Богом. У Готель была одна черта, которая нравилась Фролло настолько, что только ради этого он мог часами дразнить её словами и действиями, лишь бы чаша её терпения переполнилась и вся её жгучая, бесовская ненависть перетекла в другое, более приятное русло. Они могли часами спорить о религии (святость которой Фролло был готов защищать до последнего), о Париже, о деньгах, о власти, в конечном итоге не придя к консенсусу ни по одному вопросу. Но если Фролло заикался о её отшельничестве, о её одиночестве, о том, что не будь он послан ей Богом как спасение от этого одиночества, сгнила бы она в башне как старая табуретка — её глаза вспыхивали недобрым огнём, а волосы, в которых иногда ещё пробивалась седина, словно распушались, движимые невидимой силой. И видя этот огонь, он понимал: пути назад уже не будет. Её священное право доказать ему его неправоту на деле становилось отличным поводом признать своё поражение. — Что ты сказал? — чёрная бровь взметнулась вверх, пальцы сжали его предплечье с такой силой, что вот-вот остался бы синяк. — Ты специально, я права? — Нет. Ради всего святого, отпусти мою руку. Фролло попытался расцепить тонкие пальцы, впивающиеся так крепко. Но ведьма, только сильнее сжав их, перешла в наступление. В этот раз он действительно сказал это не специально — вырвалось само собой в полуночном размышлении о жизни. Он лежал с ней в кровати, которую они делили уже четвёртое, а может, и пятое воскресенье — Фролло точно не помнил. — Я лишь сказал, что ты должна быть благодарнее Богу за то, что я сейчас здесь, а не разбираюсь с кучей идиотов, которые ходатайствуют каждые несколько часов. Неделя выдалась тяжёлой. Дела бывших бунтовщиков — эти недобитые мыши, разбежавшиеся по всей Франции, — требовали бесконечных писем и прошений в провинциальные суды. Одно оставалось неизменным — желание выплеснуть накопившееся в схватке с колдуньей. Может, даже с продолжением. — Нет! О, лесные боги, ты сказал не так, Фролло. Ты сказал: «Будь благодарна Богу, Готель, что я лежу рядом», — она оперлась рукой ему в грудь, чуть приподнявшись в своём живом возмущении. — Знаешь, что я думаю о тебе, когда ты так говоришь? — Что ты обо мне только не думаешь, ведьма, — недовольно проворчал судья, поудобнее укладываясь между подушек. — …Что ты старый идиот, который думает, что мир крутится вокруг тебя. — Ты опять придираешься к словам! Но знаешь, что я прав, потому признай уже себе, что сошла бы с ума, если бы я не появи… Договорить он не успел. Готель ладонью закрыла ему рот и села сверху, наклонившись к уху и отрезая все пути к отступлению. — Прав ты только тогда, когда сидишь за своим столом во Дворце Правосудия, Коди. В моей постели ты не имеешь права на собственное мнение, запомни уже, — в её горячем шёпоте улавливались нотки лукавства. Фролло чувствовал, как под ночной сорочкой набухает член и упирается ей в бедро. Унизительно. Но он этого и добивался. Рука скользнула к её ягодице, но ведьма резко одёрнула её, тут же пресекая и вторую попытку. — Трогать будешь, когда я разрешу, — отрезала она и убрала наконец руку с его рта. — Стерва, — выплюнул Фролло. — Ничего нового я о себе не узнала, — ухмыльнувшись, Готель отвела взгляд, словно что-то прикидывая. Через секунду Фролло почувствовал, как его руки поднимаются вверх к спинке кровати и стягиваются плотными жгутами. Он поднял голову: запястья были плотно обвиты виноградной лозой, словно на распятье, прибиты к спинке по обе стороны. — Богохульница, — от злости скрипнули зубы. Такая реакция Готель позабавила, она явно была довольна той картиной, что сама же устроила. Она наклонилась ближе, ласково, почти нежно проведя рукой по его щеке, взяла Фролло за подбородок, приблизилась так близко к его губам, что смогла ощутить, как у него перехватывает дыхание. — Будешь возмущаться — рот завяжу, понял меня? — проговорила она ему в губы и тут же отстранилась. Фролло скривился, не получив желаемого поцелуя. Дистанцию держит, не даётся, играет как кошка с воробьём, прежде чем съесть. А в груди всё горит адским пламенем только от мысли, что она сидит на нём, в опасной близости от члена, и каждый её жест заставляет его быть на грани безумия. — Хотя бы разденься. — Ещё чего? — ведьма прищурилась, во взгляде блеснул недобрый огонь. Она наклонила лицо к его груди, втягивая носом запах свежей льняной сорочки. — М-м-м, — протянула она, — ты такой чистый, аж противно. Нужно тебя испачкать… Лёгкое, едва ощутимое движение бёдер сверху. Готель спустилась ниже, между его ног, задрала сорочку к животу, приспуская портки. Фролло почувствовал её горячее, почти обжигающее дыхание на члене. — Господи, убереги от греха, — быстрая, словно скороговорка, молитва прозвучала тихо и жалобно. — Пусть она поперхнётся. Губы обхватили член, и его тело волной накрыло жаром. Фролло машинально поддался бёдрами навстречу горячему рту, запрокинув голову и потянув руки — лоза впилась в запястья, напомнив: ты никуда не денешься. — Блудница… — судорожный выдох. Она усмехнулась — он почувствовал вибрацию на самом чувствительном месте. Её язык прошёлся от основания до головки, которая тут же снова погрузилась во влажное, опьяняющее пространство её рта. Пальцы впились в его бёдра, удерживая от рывка вперёд. Он не решался посмотреть ей в глаза, боясь увидеть не женщину, а самого Дьявола. Чем дольше всё это продолжалось, тем сильнее ему хотелось освободиться от оков лозы и надавить на её кудрявую макушку, задержать подольше, заставив захлебнуться в этом грехе — порочном, густом, но таком живом. Фролло стиснул зубы, ощущая долгожданную разрядку, но глухой протяжный стон в последний момент вырвался из его груди. Он решился открыть глаза: Готель сидела с нескрываемой победной ухмылкой, вытирая тыльной стороной руки рот. — Готель… — хрипло выдохнул он, пытаясь вернуть себе самообладание. — Ты просто чудовище. Исчадие ада… — О-о-о… — протянула она, подбираясь выше, вновь оказываясь лицом к лицу. — Сыплешь комплиментами, Коди, как мило. Твои беспомощные стоны — мёд для моих ушей. Они как молитва, только взывают не к Богу, а ко мне, понимаешь? Лёгкое касание рукой по его щеке, он вновь прикрыл глаза. Эта женщина умело совмещала ласку с адскими пытками, хотя ещё несколько месяцев назад ласки от неё было не дождаться. Впрочем, такой расклад Фролло устраивал: приручить ведьму удастся не каждому, а Готель в особенности. Он открыл глаза: она со странным смешением нежности и любопытства рассматривала его лицо, соблазнительно прикусив влажную губу. — Развяжи, — хрипло потребовал он, дёрнув руками. Лоза натянулась, впилась в кожу, но не поддалась. Готель наблюдала, склонив голову, с выражением кошки, которая решает, стоит ли доедать мышь или отпустить поиграть. Её хитрая улыбка уже сказала всё за неё. Конечно, она его не развяжет. — Пожалеешь… — прошипел Фролло, вновь ощущая, как она сползает вниз и касается влажной промежностью его члена. — Господи, как же ты пожалеешь! — Угрозы от связанного мужчины — это почти поэзия, — усмехнулась она, упёрлась руками ему в грудь и неспешно двинула бёдрами. Нет, член в неё не вошёл — он скользил между её складок, тихо хлюпая от того, насколько она была возбуждена его беспомощным видом. Фролло сцепил зубы, ощущая, как возбуждение снова накатывает на него, а сердце начинает стучать в ушах. Он хотел, чтобы это прекратилось, и одновременно с этим продал бы душу, чтобы это никогда не заканчивалось. — Ну же, Коди… Посмотри на меня, — рука снова коснулась его подбородка, затем спустилась на шею. Опасно: одно движение — и её пальцы сомкнулись бы как верёвка на шее висельника. — Посмотри на меня, Клод. Тебе нравится чувствовать себя таким беспомощным? Её слова прозвучали почти как угроза. Он был на грани того, чтобы снова кончить, пот стекал по виску, и её рука на его шее добавляла остроты её словам, словно неправильный ответ мог бы заставить Готель совершить задуманное. Тогда он сделал то, чего сам не ожидал: резко дёрнул руками, разрывая зелёные путы. Готель замерла — видимо, это в её планы не входило, — и испуганно, почти невинно, но лишь на секунду, посмотрела сначала на оборванную лозу, а потом на него. Тяжело дыша, как зверь, Фролло растёр покрасневшие запястья и с силой притянул её за талию. — Я уже говорил, что ты стерва, Готель? — прорычал он и, подавшись вперёд, сжал её талию дрожащими пальцами. Ведьма только усмехнулась. — Как ты можешь так издеваться надо мной, когда я единственный во всём чертовом Париже имею полное право сжечь тебя на костре? Готель подняла брови, заигрывающе проведя пальцем по его плечу. — Ну, сожжёшь — и кто будет мучить тебя так по воскресеньям, Клод? Архидьякон в церкви? Сильно сомневаюсь… — она вздохнула, отворачивая голову. — Хотя, пожалуй, он способен на нечто подобное… Фролло пристально посмотрел ей в глаза: бояться этих больших чёрных глаз больше не было смысла. Страх выгорел, осталось только чистое, неразбавленное желание. Готель и сама понимала, к чему это приведёт, и, возможно, даже добивалась этого намеренно. — Хватит паясничать, ведьма! Сдёрнув с неё ночную рубаху, Фролло рывком притянул её за горло. Готель успела только ахнуть — и тут же его губы впечатались в её рот с такой жадностью, будто оголодавший пёс дорвался до еды. Готель упёрлась руками в его грудь, но попытка разорвать поцелуй не увенчалась успехом: его пальцы вплелись в чёрные кудри и сжали их со всей силы, вынудив её издать короткий полустон. Готель терпеть не могла, когда что-либо происходило не по её воле, но почему-то именно сейчас, когда совершенно незапланированный стон вырвался из её груди как глупая реакция на такую пошлую грубость, ей вдруг захотелось… чтобы он взял её грубо. И Фролло, услышав эту реакцию, сгорающий от нетерпения и неостывшей злости, толкнул её вперёд, заставив упасть на спину, и навис сверху, навалившись всем телом. — Да свершится же праведный суд над тобой, ведьма! — торжественно проговорил он, оскалив зубы и пожирая её взглядом, в котором помимо плотского, нетерпеливого желания промелькнуло то фролловское безумие, чуть не приведшее его к могиле. — Так-то лучше, Клод, — Готель снова ухмыльнулась. — А то я думала, лоза будет твоим единственным стояком на сегодня… — Заткнись, — прошипел он и, перевернув её на живот, рванул бёдра вверх. Резкий толчок — он вошёл грубо, без подготовки. Готель вскрикнула от неожиданности и сжала пальцами простынь. Фролло замер на мгновение, но лишь для того, чтобы завести руки ей за спину, будто она никто иной как заключённый, идущий на казнь, только вместо кандалов — его рука, крепко сжимающая тонкие запястья. Он чувствовал, как её тело обхватило его, как напряглись её бёдра под его ладонью, как тяжело она дышит, уткнувшись лицом в подушку. — Что, судья… забыл о всех церковных предписаниях? — она повернула голову и поймала его взгляд через плечо. В её глазах, огромных, чёрных, горело что-то неуловимое — торжество пополам с томлением, насмешка, приправленная желанием. Она не отводила взгляд, словно испытывая его. — Странный выбор позы для такого ханжи… Фролло наклонился, его грудь прижалась к её спине, и он втянул носом запах её волос — дым, мята, что-то горькое и вязкое. Пот с его лба смешался с этим запахом, когда он приблизил лицо к её щеке, опаляя кожу тяжёлым дыханием. Он сжал её запястья крепче — так, что костяшки побелели. Его глаза — полуприкрытые, затуманенные, но не потерявшие своей ледяной глубины — смотрели на её руки, сжатые у неё за спиной. Он смотрел на то, как держит её, на то, как она беззащитна и на то, как он её взял. — В церковных предписаниях не сказано ни слова о том, что ведьм принято трахать по канонам. Так что я буду делать это так, как захочу, уяснила? Готель не ответила. Только её губы дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Её глаза, всё ещё смотрящие на него через плечо, теперь были полуприкрыты, ресницы трепетали при каждом его движении. Она наслаждалась. Её довольное выражение лица, скрываемое копной чёрных волос, говорило о том, что, конечно, всё она уяснила. Более того, такой расклад событий её более чем устраивал. Его дыхание, тяжёлое и хриплое, опалило её плечо, и он начал двигаться. Медленно. Не грубо, как вошёл, а размеренно, почти жестоко в своей неторопливости. Готель с надрывом выдохнула. Всё шло по её сценарию. Но Фролло вдруг замер. Готель дёрнулась, пытаясь подтолкнуть его бёдрами — он не поддался. Его рука, до этого сжимавшая её запястья, резко отпустила их и вплелась в её волосы на затылке. Пальцы сжали пряди у корней — туго, до лёгкой, тянущей боли на коже. Она вскрикнула. Не от испуга, а от того, как этот рывок отозвался где-то внизу живота. — Скажи это, — прорычал он, наклоняясь так, что его губы коснулись её уха. Его хриплое горячее дыхание опалило кожу. — Что? — её голос дрогнул. Впервые за весь вечер дрогнул — не от страха, а оттого, что она поняла, чего он хочет. — Скажи, что я прав. Что ты нуждаешься во мне. Готель напряглась. В её глазах, которые он не видел, но чувствовал, промелькнуло что-то — гнев, стыд, отчаянное желание послать его к чёрту. Она раскрыла рот, чтобы выдать очередную язвительную колкость… …и в этот момент он рванул её волосы назад, запрокидывая голову, и вошёл резко, глубоко, одним толчком — так, что она потеряла дыхание и мысль одновременно. — Я жду, — его голос был холодным, несмотря на тяжёлое дыхание. Её глаза зажмурились, пальцы вцепились в простынь так, что затрещала ткань. — Ты прав, — выдохнула она, сдавленно, почти неслышно. — Ты нужен мне. Чтоб ты провалился, Фролло, ты нужен мне… Он не ответил. Только его пальцы в её волосах сжались крепче — и он начал двигаться, жёстко и глубоко, в такт её сбитому дыханию. Она не контролировала ничего: ни его руку в своих волосах, ни его бёдра, ни тихий, почти жалобный стон, который вырвался из её груди и утонул в подушке. Готель чувствовала, как напряжение внутри неё растёт, скручивается в тугой, горячий узел. Ещё немного — и он разорвётся. Его рука в её волосах, его бёдра, его дыхание — всё это было слишком, слишком много, слишком хорошо. Она закусила губу, чтобы не закричать, но, когда волна накрыла её, с губ сорвался только тихий, сдавленный всхлип. Тело выгнулось, пальцы вцепились в простынь так, что затрещала ткань, и на несколько секунд мир перестал существовать. Фролло услышал этот всхлип — и улыбнулся в темноту, победно и страшно. Он кончил с глухим, сдавленным стоном, уткнувшись лицом в её волосы. Пальцы на её запястьях разжались, он тяжело навалился на неё всей тяжестью, обессиленный. Готель чувствовала его тяжёлое дыхание у своей шеи и прикрыла глаза. Найдя в себе последние остатки сил, Фролло откинулся на спину. Готель повернулась, подперев рукой голову и глядя на него сверху вниз. — Ну что, судья? Добился того, чего хотел? — Сделай одолжение, заткнись, — тихо, беззлобно и устало отозвался он. Она усмехнулась, зевнула и прижалась поближе, положив голову ему на плечо. — Кстати, о канонах. В Библии есть строчка: «И познал он её…» Так что технически ты всё сделал правильно. — Ты опять издеваешься? — Всего лишь констатирую факт, — она снова зевнула и завернулась в одеяло. — Спи, Коди. Завтра тебя ждут еретики… — А сегодня, я смотрю, одни праведные девы кругом. — Всё, замолчи. Спорить больше не было сил. Он выдохнул и закрыл глаза. Утром ему снова придётся объяснять архидьякону, почему его не было на воскресной мессе. Но это будет то, о чём он подумает завтра.