бледная поганка

Как он надоел, как надоел! Хоть бы кто забрал этого слюнявого, вечно ноющего идиота! Война идёт, а его попробуй прокорми! Он прежде за троих мог жрать, так теперь орёт, когда не хватает, а не хватает всегда. Что ж, самой голодать, чтоб этот урод наелся? «Немцам и то приятнее кусок отдавать!» — думала Марья. Трое из них сидели сейчас в её доме и уплетали картошку. Идиот сидел поодаль, на скамейке, пускал слюни и вертел в руках уродливую куклу. Самый молодой из немцев отвлекался от еды, бросал подозрительные взгляды на идиота, затем что-то шепнул своему командиру. Последний указал пальцем на идиота, обратился к Марье: — Мой солдат думать, что твой сын партизан. Твой сын быть притвориться, что дурак. — Со мной можно по-немецки, — ответила Марья с долей хвастовства. — Я учителем работала. Какой он партизан? Родился больным, кого хотите спросите здесь. Двадцать лет мучаюсь с ним. — Значит, по-нашему понимаешь? Это хорошо. А где его отец? — Нет отца. Умер перед войной. Тяжело одной… — Марья театрально вздохнула. — Так-так. От чего умер? — Утонул. Вообще-то покойный муж неплохо плавал, но в тот день здорово выпил, да ещё и по темноте пошёл на речку. Марья считала это самоубийством: пил Петька давно, ещё как сын родился, из дома надолго уходил, наверное, изменял. Зато деньги в дом приносил, а после смерти его тяжелее стало со всем справляться. Идиота Марья думала в город отвезти, в интернат, да тут свекровь вмешалась, запретила. Любила она этого выродка, «Павлушей» звала, с ложечки кормила. Только что-то не торопилась к себе в дом забрать, так что вся грязная работа лежала на Марье — помыть идиоту задницу, выстирать бельё, успокоить, когда ревел. Бывало, местные злые мальчишки дразнили Павлушу, били палками, кидали камнями. Марья не вмешивалась, за что ей попадало от свекрови. Последняя умерла перед войной — говорят, грибами отравилась. Бледными поганками. Идиот сунул руку в штаны, стал чесать в паху, что вызвало смешки у немцев. Марья, злясь, прикрикнула на сына: — Перестань! Идиот не перестал. Марья подошла, дала ему подзатыльник и отобрала куклу. Сын завыл. — Уведи его, аппетит портит, — проворчал тот немец, которого Марья приняла за командира. — Хорошо, — кивнула она и, схватив ревущего сына за руку, потащила прочь из избы. На улице она ещё пару раз ударила его, затем завела в сарай, толкнула в стог сена. — Сиди здесь, понял? Надоел, пр-роклятый! Всю жизнь Павлуша ей испоганил. Второй раз надеялась замуж выйти — да никто не брал, хоть и была Марья красавицей. Жил в деревне один, Марков по фамилии, ухаживал за ней, за доступной любовью тянулся — а вот от свадьбы нос воротил. Так и говорил: «Кабы выродка этого не было, так и женился бы». Марья вернулась в избу. Немецкий командир ухватил её за бедро, но не так, чтобы с особым желанием, не по-хулигански даже, а будто бы по привычке. Марья была рада и такому вниманию: хоть привлекательной осталась! А то всё переживала, что с годами бледная стала и худая. — Будешь нашей переводчицей, — сказал немец, доев картошку. — Хорошо. — Это не вопрос. «А если бы сказала, что он партизан? — предположила Марья. — Нет, тогда и себя оклевещу. Может, хоть они с ним что сделают. Как я устала, как устала! Пожить бы спокойно! Не видеть его, дурного! Что ж за наказание!» — У нас, в Германии, дегенератов нет, — заявил немецкий командир. — Мы здоровых детей растим. Вот зачем твой сын нужен? Он только жрёт и гадит, как скотина. — От скотины хоть польза есть. А я с ним двадцать лет мучаюсь, — Марья вновь попробовала надавить на жалость. — Власть свою винить надо. Хотят коммунисты кормить бесполезных дегенератов — пусть кормят. — немец немного помолчал, улыбнулся. — Теперь такого не будет. В Германии нужны те, кто может нормально работать. «Хорошо устроились в своей Германии! — про себя ворчала Марья. — Меня бы хоть с собой забрали, да куда угодно пусть заберут, лишь бы от него подальше». Немецкие солдаты прибыли угрюмые, недовольные, но быстро развеселились, когда им попался Павлуша, не способный сопротивляться жестоким шуткам. Марья молча наблюдала за тем, как они «валяют дурака» во всех смыслах. Сын ползал на четвереньках, хныкал, по его жирному подбородку стекали розоватые от крови слюни. Позже немцы напоили его водкой, взяли палки и стали тыкать в бока, по-поросячьи хрюкали и визжали. Павлуша попытался было встать, но немец пнул его под зад под громкий хохот товарищей. Кое-кто достал кусок хлеба, подразнил Павлушу и кинул хлеб в грязь. Вскоре весельчакам стало не смеха: подбежал их командир, стал кричать и ругаться, отобрал бутылку водки и разбил об землю. Обессилевшего Павлушу он схватил за шиворот, потащил к Марье. — Следи за своим выродком, поняла? Взаперти держи! Ещё раз попадётся — пристрелю! «Да пристрели, дорогой, пристрели! — бубнила Марья себе под нос, когда вытирала кровь с лица сына. — Какое благо ему сделаешь!» Слово грозный командир держать не привык: Павлуша и в последующие дни шатался по улицам, а немцы кидали в него камни, пугали оружием, иногда били. Марья мечтала, чтобы однажды камень угодил идиоту в голову. Довольно землю потоптал! Ведь и сам страдает, и матери родной страдания приносит. Даже крыса для чего-нибудь в природе нужна, а он? Вот был бы у неё здоровый ребёнок, какой-нибудь белокурый ангелочек, словно с картины сошедший. Свекровь, старая гадина, любила повторять: «Бог его нам послал, как же бросить можно?» Если поповским бредням меньше доверять, то и можно будет, но у Марьи духа не хватило бы так ответить. Боялась она свекрови. За окном снова слышались крики и вой Павлуши, смех немцев, какая-то возня и выстрелы. Марья лежала в постели рядом с Марковым, который лениво перебирал её волосы. Марков устроился в полицию. — Опять они к нему пристали, — пожаловалась она. — Да поди он сам к ним лезет, — жёстко ответил Марков. — Заперла бы его в сарае, делов-то. — Двадцать лет с ним мучаюсь. Если до смерти его забьют, так я рада буду. Хоть до старости спокойно доживу. — Не мать ты, а гадюка. — А сам-то! — Марья пихнула его в бок. — Родину предаёшь. — Родину, родину! — передразнил Марков. — О сыне бы так заботилась, как о родине. — Ты его, помнится, «выродком» называл. — Ну называл. Я ему не отец. Родила, так будь добра, заботься. Будто она могла предугадать, каким Павлуша родится! Замуж бы не вышла, если б заранее знала! Марков поднялся, стал одеваться, потом вышел из избы, захлопнув за собой дверь. Марья выглянула в окно, ища Павлушу. Его нигде не было, крики тоже стихли. «Авось утопили», — зло подумала Марья. Она давно прокручивала в голове план: идиота убить, а всё списать на несчастный случай, отравление, болезнь… Да не решалась никак, боялась, что слухи поползут. Соседи не раз видели, как она бьёт Павлушу, точно заподозрили бы, с чьей помощью он умер. Обстоятельства изменились: теперь получится списать всё на немцев. Ну, а что? Они его водкой поют, кормят чёрт знает чем, опять же, избивают. А Марья разве в силах помешать? Немцы творят, чего захочется, никто им не указ. Павлуша пришёл вечером, грязный, вонючий, с синяком под глазом. Марья поморщилась, заметив, что штаны сына мокрые от мочи. Снова стирать! Снова мыть этого, как говорил немецкий командир, «дегенерата». Марья устала, Марья очень устала, она мечтала сладко уснуть, а проснуться в мире, где дегенерата никогда не существовало. Павлуша завыл — есть просил. Марья сунула ему кусок чёрствого хлеба, сама села за стол, подперев лицо кулаком. Взгляд её упал на бутылку водки, которую принёс Марков. «Горе моё горюшко! — запричитала она. — Не будет же странно, если он пьяным утонет?». Она подошла к Павлуше, погладила по коротким белёсым волосам, проворковала: — Пойдём на речку мыться, сынок. Мёртвого Павлушу нашли на рассвете. Целый месяц Марья жила счастливой и свободной, а потом её увезли в Германию.