...

      Проснувшись однажды позже обычного, Мике обнаружила, что с её тела сошли совершенно все пятна. Сон, чёрный и мокрый, как собачий нос, оставил бумажно-белую кошку наедине с собственным шуршанием. Как листья под лапами.       Хрусткие, осенние листья цветов шерсти калико.       Они приснились ей вместе с туманом, наплывающим на асфальт. Время от времени встречались разбитые, пустые автомобили, капоты которых были усеяны осколками лобовых стёкол. Чем дальше, тем более странно вела себя дорожная разметка: она плясала, скручивалась в узлы и стрелки, указывающие на одинокий обломок стены, с которой столкнулась машина. Земля была усеяна сломанными статуэтками манэки-нэко из храма Готокудзи, каждая из которых удивительным образом продолжала держать в лапке грязную кисточку. Здесь же был очерчен краской белый силуэт кошки — обозначение места жертвы аварии.       Мике стало дурно, сон поплыл: если ей даже и суждено погибнуть под колесами, то даже здесь эти самодовольные храмовые рожи до неё доберутся, чтобы покрасить след от трупа! Фигура была густо замазана внутри, но ветер всё равно нанес листьев, закрывших плоскую кошку и испортивших её новый цвет.       Под одним из листков что-то блеснуло. Мике решила, что это просто очередное стёклышко отразило лунный луч, но искра горела ярко и соблазнительно.       Даже когда кошка проснулась, она продолжила держать эту искру. Протерев глаза и окончательно убедившись в исчезновении пятен, она не сразу вспомнила о подарке, но он быстро поспешил напомнить о себе горячим уколом в подушечки пальцев.       — Хорошая монета, — поднеся находку к глазам, заключила Мике, — На удивление счастливая. Чистая.       Чистая — значит добытая честным трудом. Любая минимально компетентная манэки-нэко смогла бы отличить такую от прочих, но чтобы приманить остальные, требовались особые навыки.       Которыми Мике, не закончившая храмового обучения, не располагала.       — «На ходу разберёмся,» — решила она, с силой захлопывая за собой дверь. Монета правда была хорошей и несла в себе достаточный заряд удачи, чтобы даже неподготовленная кошка могла ощутить и довериться ему.       Снаружи журчали прозрачные ручьи, вода разбивалась о камни. Интуиция вела её наверх по горным тропам, кажется, в тот район, где тэнгу строят мосты из красного кедра. Остановившись у одного из источников, Мике теперь уже полноценно осмотрела в отражении свою новую шерстку.       Белая. Ни единого изъяна: как у правильной, трудолюбивой манэки-нэко. Только сытого лица не хватает. Кошка растянула пальцами щёки в попытках выжать из себя «удачливую» улыбку — где-то вдали грянул гром и послышалась разносимая эхом ругань тэнгу. Нервно дёрнув хвостом, Мике поднялась с колен и поплелась дальше в гору, шлёпая ногами по лужам. Хотелось царапать деревья и ещё раз растянуть губы, чтобы сильнее жахнуло по глупым ёкаям. Возможно, теперь это станет её новой работой: быть котёнком Великой Неудачи, раз уж судьба решила забрать у неё привилегию быть пятнистой и бесполезной.       Магазинчик, к которому привела её тропа, отличался от прочих пустой вывеской. По этой пустоте Мике сразу поняла — монетка указала на правильное место.       Здание было ветхим, с покатой, приземистой крышей. На входе грустно брякнул колокольчик.       — Простите? Здесь что-нибудь продаётся?       Мике быстро потеряла решительность: магазинчик и внутри оказался пустым. Даже слишком: длинные полки выглядели заброшено и пыльно, за низким прилавком никто не встречал покупателя. Тишину разбавляли только нестройные, редкие тики.       Задрав голову к потолку, кошка увидела единственную занятую полку. На ней ровным рядом, закатанные в стекло, стояли белоснежные манэки-нэко и изредка, не без лени, дёргали лапками, погруженные в собственные мысли.       Тук. Тук. Снова секунда тишины, и снова «тук». Без какого-либо порядка или смысла, потому что покупателям в этом месте делать было нечего.       — Почему вы сидите в банках?       — Потому что они верят, что ценности можно хранить в банках, — равнодушно отозвался хриплый голос, и Мике опустила взгляд.       Теперь на прилавке стоял гипсовый бюст в античном стиле. То ли поэт, то ли философ, а может, даже полководец: нельзя было сказать точно, так быстро менялись его черты лица и причёска, словно материал был живым.       Но это не главное — медленно, как облака, по белоснежному гипсу плыли чёрно-рыжие пятна! Её пятна!       — Почему у вас так... Пусто? — спросила Мике, поборов желание взять и разгокать античную голову да хоть о пол. Если она не поймёт, как существо забрало у неё краски, то навряд ли их вернёт, разнеси хоть весь магазинчик.       — Некоторые любят, когда у них ничего нет, — мимика бюста начала неестественно выкручиваться, на затылке раскрылись грустные кошачьи глаза; секунду спустя, приняв обычную форму, на прилавок спрыгнул белый кот с кое-как, словно впопыхах, прилепленными пятнами знакомых цветов, — Но я предпочитаю, чтобы «ничего» было у меня.       — «Ясно, философ. В крайнем случае поэт» — решила про себя Мике, нахмурившись, — Если вам нравится «ничего», довольствуйтесь им. Но пятна верните.       — Я за них заплатил, — невозмутимо ответил незнакомый кот, показывая лапой на зажатую в кулаке Мике монетку, — И возврат не оформляю. Договором не предусмотрено...       — Не было никакого договора!       — Так дай договорить! — Уже менее терпеливо отозвался кот, вздыбив шерсть, — Старейшины храма Готокудзи засвидетельствовали сделку, ты их сама видела. Или ты вор, что берёт чужие деньги?       — Вор я или не вор, но точно знаю, что такому плохому коту не может принадлежать такая хорошая монета!       Философ закатил глаза. На прилавок закапали слёзы.       — Страдаю! — театрально всхлипнул он, показывая обрубок хвоста, — Посмотри на меня! Сколько изъянов я забрал? Десятки? Сотни? А вы?       Он повёл ушами, указав на ряд белоснежных, как зубы во рту, манэки-нэко.       — Все вы такие!       — Какие? — искренне удивилась Мике, — Вы что, забираете изъяны и примеряете их... На себя?       — Ну не положу же я проплешину в банку! Посмотри, как сильно гнусь. Ни одной целой кости во всём теле не осталось!       И он действительно, вытянувшись, завязал себя в узел, словно переплелись несколько пушистых змей. Теперь на неё снова осуждающе смотрела живая античная голова.       — Я... Даже не знаю, что сказать, — растерялась кошка. Зрелище её не то впечатлило, не то испугало, — Мне правда вас жалко, но я не просила...       — А я и не спрашивал, — резко сменив тон, заметил философ, — Сделка есть сделка. А зачем мне ваши недостатки — не ваше кошачье дело.       — Но вернуть-то их можно?       Бюст изобразил задумчивость.       — Деньги я не беру. Но отработать можешь.       — Я же не закончила обучение!..       — Тут все такие. Берут количеством, ибо не могут в качество.       Монета упала на пол с громким стуком. Нагнувшись, Мике заметила, что теперь она размером с её ладонь... Или даже скорее с хороший онигири. Если бы онигири делали для обеда на группу голодных туристов. Когда кошка наконец поняла, что это она уменьшается относительно прочего мира, то уже оказалась под стеклянным колпаком на полке с остальными манэки-нэко. Философ же мирно закрыл глаза, мгновенно провалившись в сон: только слабо дышали бока-бакенбарды коварной головы. Мике тупо смотрела на них:       — «Интересно, как ему удаётся держать шерсть гладкой, постоянно скручиваясь?» — думала она, потому что больше ни о чем не думалось. В голове было пусто и чисто. Чище, чем в притихшем магазинчике; но даже сквозь стекло банки кошка чувствовала пристальное внимание со стороны новых соседей.       Стук лапок прекратился. Кто-то должен был сделать первый шаг.       — Эмм... А он часто так засыпает? — стараясь звучать невинно, поинтересовалась Мике.       — Часто. Нужно же ему и дальше наивных котят к себе заманивать, — хохотнула статуэтка справа. Часть её головы была сколота наискось, обнажая серое губчатое нутро, а на месте отсутствующего уха издевательски торчало что-то вроде коктейльного зонтика.       — Что, вблизи совсем плохо, да? — без тени грусти или обиды поинтересовался кот.       — Я думала, он забирает наши изъяны...       — Да только не все, — отозвался кот слева. Глянцевый, пластмассовый, он выглядел дёшево и кое-где уже пожелтел. — На себя-то посмотри, тощая какая. Тебе бы не манэки-нэко работать, а сасинавой: как раз канмон бы и вышел. Длинная...       — Не будь таким неприветливым, — проворчал Правый, — Но да, он прав. Наш бедняга и так худ, а так бы и вовсе истаял. И это не говоря — хах — обо мне! С половинкой головы мозгами не особо поворочаешь!       — Тогда зачем все это? Какой смысл?       — А он не кот вовсе! Говорю же: это Нурарихён, владыка ёкаев, ночной гуляка. Он приходит, облачаясь в туман, — послышалось из дальнего угла.       — Чушь! — воскликнул Левый, недовольно скрипнув, — Он просто мазохист и безумец! Ему нравится быть несчастным в окружении приносящих счастье, чтобы казаться себе особенным и значимым!       — А видела бы ты, что случается, когда к нему покупатели заявляются, — закивал Правый, — мы же не просто так лапками машем. Кто-то да и соблазнится: пройдёт мимо, спросит себя: «А что это за лавка с пустой вывеской?». Зайдёт — а там ещё и полки пустые. Жуть как интересно!       — Чем выше интерес, тем больше разочарование, — заметила Мике.       — В точку. Ох, ну и злятся они, ты бы видела! Когда понимают, что их надули. А «Нурарихёну» этому только такое и подавай: начинает слёзы лить и зыркать на нас хищно — от ненависти чуть банки не лопаются. А ещё был случай...       Но кошка их уже не слушала, опустив уши и целиком погрузившись в собственные мысли. Прошёл час, два или больше — философ ещё спал. Статуэтки успокоились, перейдя на редкий шёпот. Кто-то вдохновенно рассказывал, как на одном из токийских фестивалей ему отбили нос: так усердно все работали. Не то, что некоторые.       Ибо плохой кошке не может принадлежать хорошая монета.       Плохой, неработающей кошке.       В её ленивых лапах подарок быстро утратит силу. Ну и что с того? Техника «Сэндзэн-Сёфуку» — высший класс. Приманить клиента мало, важно сделать его постоянным: оставленные деньги притягивают другие. Но какой постоянный клиент может появиться в месте, где нечего покупать?       — А у меня монетка очень чистая, — нараспев произнесла Мике, стремясь привлечь внимание задремавших соседей. Дело шло к вечеру.       — Смотри не запачкай, — зевнул Левый, — Работай усердно.       — Но я не люблю работать!       — Твои проблемы.       И снова тупик. Тогда кошка уже напрямую обратилась к Правому, который показался ей более благодушным:       — Ня-сэнпай, не поможете ли привлечь постоянного клиента?       — Хочешь перед главным выслужиться? Забудь: он нас на дух не переносит.       — Я хочу... Чтобы меня купили! Вместе с пятнами и прочим.       Правый широко раскрыл свой единственный глаз и разразился добродушным смехом.       — Ну даешь! Какая разница-то, на какой полке стоять? Тут не сахар, да, но работать и спустя рукава можно. Вон, пятый слева вообще без рабочей лапки, знаешь?       — Но как же он... Правда без лапки? — удивилась Мике. Быть худой манэки-нэко — позор. Быть пятнистой манэки-нэко — ещё больший позор. Но быть манэки-нэко без рабочей лапки — всё равно, что вообще не быть манэки-нэко.       — Едва ли большинство хоть чему-то училось, — вмешался Левый, — Посмотри на меня! Я пластмассовая игрушка, которая должна работать на солнечной батарейке. Разве меня когда-то продавали при храме? Я фабричный брак. И никакой «Нурарихён», сколько бы он слёз не пролил, едва ли вместит в себя боль тысяч — нет — миллионов котят, которых штампуют во всех частях света в надежде получить хотя бы толику Великой Удачи.       Лицо спящего философа дёрнулось как от резкой зубной боли.       — Но ведь он говорил, что вы «берёте количеством»! Разве это не комплимент?       — Количеством сонных калек, — закивал правый, снимая со своей шеи ошейник с золотым колокольчиком, — Эй, вы, недоношенные! Хватит дрыхнуть, пора за работу!       — Сам «за работу», — отозвался кто-то жизнерадостно. — Когда я у семьи жил, меня бросали в ящик каждую ночь, чтобы спать своим стуком не мешал. С тех пор я, знаете ли, не особо напрягаюсь. Тем более тут — толку-то ноль!       — Мне... Снился сон, — подняла голос Мике, — Старейшины храма Готокудзи, разбитые, лежали на дороге где-то во Внешнем мире.       — Во сне, не по-настоящему, — справедливо указал Левый.       — Но так и контракт был во сне, а пятна забрали настоящие, — ответил Правый, — Продолжай, девочка.       — Я не люблю храм Готокудзи, — честно призналась она, — Но я проходила там обучение. Никогда не была прилежным студентом. И вот эта странная сделка, сломанные фигурки, рисующие силуэт попавшей в аварию кошки — похоже на интригу. Зачем старейшинам Готокудзи ломать свои воплощения? Чтобы наказать меня? Испугать? Я думаю, что раз даже сломанные старейшины не перестают быть старейшинами, если их мнение о сделке валидно...       — ... То даже сломанная манэки-нэко может приманить удачу. Если постарается, — подмигнул Правый, — Честно говоря, эта полка — для многих хороший дом. Можно сказать, мы все получили свою порцию.       — В этом и суть! Вы все такие... Дефектные, но совершенно не переживаете на этот счет. И не просите вас пожалеть.       — По нам просто не видно. Мы хорошо воспитанные кошки, — отозвался Левый.       — Хорошо, будь по вашему, — согласилась Мике, — Я тоже буду работать, не буду жаловаться. Но я хочу попробовать «Сэндзэн-Сёфуку»: одной у меня ничего не получится. Пусть хотя бы придёт клиент, пусть без денег, но я хочу сохранить свой подарок. Сделать эту монетку чистой-чистой, чтобы блестела, как роса на рассвете после туманной ночи.       — В конце-концов это единственное, что у тебя осталось, — согласился Правый, — Приумножать достаток — дело, достойное правильной манэки-нэко. Научи нас тому, что знаешь. Расскажи, как работают кошки из храма Готокудзи.       И Мике начала свой рассказ. Это было долгое, путаное объяснение не самой выдающейся из своего рода, но остальные с жадностью впитывали её слова, голодные до счастья, скучающие в своих тесных банках. Не столько сам урок, сколько ощущение причастности к мудрости храма заставляло довольных котов поднимать и опускать свои лапки чаще, чем прежде. Сначала несколько неуверенно, но чем больше работали манэки-нэко, тем успешнее у них выходило действовать синхронно.       Тук-тук, тук-тук, тук-тук!       И ещё раз «тук», но громче, чем прежде!       К сердцу Мике, стучащему в унисон с остальными, подступала живая радость. Она переполняла, выходила наружу, выплёскивалась из банки и смешивалась с радостью остальных. Глупая, бесполезная, совершенно беспочвенная, но громкая и торжественная. Чистая монета впитывала её, как губка, чуть ли не дрожа от удовлетворения: приближалось что-то большое, богатое, доброе, и это заводило кошек стучать с новой силой. Молодой котёнок с отбитым в Токио носом даже затянул модную песенку:       — Ня‑нян га нян! Ня‑нян га нян! Горо‑горо нянтокитэ, ня‑нян га нян! — очень громко скандировал он, будто вновь оказался на современном фестивале.       — А‑сорэ! А‑сорэ! Ня‑нян га нян! — подпевали остальные, размахивая лапами так, что не будь стекла, поотбивали бы друг другу не только носы.       Вакханалия разбудила недовольного философа. С истинно мученической интонацией он воскликнул:       — Чем меньше мне нужно, тем я ближе к богам!       — Сёбай хандзё! Сирой манеки‑нэко! — неслось ему в ответ, пока философ продолжал наслаждаться своей непонятностью, разговаривая бессвязными цитатами на разных языках и драматично шмыгая носом. Довольны были все.       А музыка играла. Мике блаженно прикрыла веки, погружаясь в общий ритм. Стук её убаюкивал, но даже сквозь него она могла расслышать, как крутится вхолостую тихий механизм, набирая обороты: видимо, это тот самый, потерявший рабочую лапку кот, пытался внести посильный вклад в общее дело.       — Кин но манэки‑нэко...       Внезапный грохот прервал песню. Кошачьи визги, звон стекла, треск досок — Мике свалилась с полки и хорошенько приложилась головой о прилавок, а когда наконец очнулась, едва поверила собственным глазам.       Задняя стена магазина превратилась в одну огромную дыру, в которую въехал компактный красный автомобильчик, раскрашенный под божью коровку. На его смятом капоте беспомощно барахтались её новые друзья, круглые и толстые, внезапно обретшие свободу среди осколков битых банок.       А на полу, в неестественной позе, лежал «Нурарихён», притворяясь безнадежно раздавленным.       Пятна, слетевшие от удара о блестящий бампер, медленно опадали на его плоское тело осенними листьями, оставляя бумажную кошку наедине с собственным шуршанием.       Цвета шерсти калико. Хрусткие цвета...       Красная туфелька наступила на один такой листок. Опустив взгляд, работящая ведьма (а это была именно ведьма!) тут же забыла о машине, и ее лицо просияло.       — Бедная киска! Но какая утончённая, какая умная мордочка!       Философ из последних своих сил впился когтями в пол. но ничего не могло остановить любвеобильную девушку: она была из таких людей, которые, если уж загораются делом, то весь мир для них отступает на второй план.       — Настал час расставания, и мы расходимся: я — чтобы умереть, вы — чтобы жить, — заключил «Нурарихён», строго кивнув Мике, но умирать явно не собирался. Судя по тому, как спирало его дыхание, пока ведьма кутала шерстяной ком в фартук, к нему снова вернулись целые кости. Отросший обратно хвост старался завязаться морским узлом.       — А надо было хранить ценности в банках! — назидательно отозвался Правый, который теперь был не справа, а просто валялся на заднем сиденье машины и уплетал за обе щёки чужие тайяки, — Хорошо поработали, скажи?       Левый не ответил, стараясь приладить к животу нерабочую солнечную панель. Тут и там кошки разгребали последствия аварии, но по их сытым мордам было видно, что такое угощение пришлось им по вкусу.       — Хороша заварушка!       — Но магазинчик... Я, конечно, пожертвую свою монетку на восстановление...       — Магазинчик. Пушистой. Эллен, — вдохновенно щебетала ведьма, кружась в вальсе со своим новым питомцем — У меня когда-то такой был... Или не было? И кот у меня тоже был... Наверное. Удивительно, не правда ли?       — Ты беги, пока она не опомнилась и не решила, что ей нужно больше друзей, — посоветовал Правый, отправляя в рот хвост, — Мы починим эту рухлядь и откроем собственную школу, раз уж совет старейшин позволил нам занять свои места наяву. Ты же одобришь, Готокудзи-сэнсей?       — Для миллионов котят, которые хотят научиться приносить Великую Удачу? — улыбнулась Мике, приготовившись к удару молнии.       Но небо оставалось чистым.       — Я не против. Если старейшины будут возражать — пусть разбираются с этим сами, а я хочу всё-таки остаться безработной, — закончила Мике и, махнув на прощание лапкой, направилась в лес, где всё ещё было так много листьев. Их было достаточно, чтобы слепить столько пятнышек, что можно было бы украсить даже облака — уплывавшие прочь, словно пушистые коты — к своей яркой, солнечной, сверкающей, словно чистая монета, бескрайней и сытой радости.