⸙⸙⸙

      Рон ненавидел поцелуи, но только не с Гермионой. Лаванда Браун любила делать это везде, и это было так пошло, так грязно, что Уизли почти тошнило от всей популярности их романа, которую он никогда не хотел приобретать именно в таком ключе. С Грейнджер была другая проблема — как раз она не хотела публичности, в отличие от того, что теперь её хотел Рон.       Это было сложно, но рассказать всему Хогвартсу (а можно и только одной Джинни, ведь от неё об этом, конечно, узнает весь мир) об их отношениях казалось необходимостью такой же, как нюхать её волосы и вплетать в них пальцы.       Они прятались, где только могли, но, в основном, это была библиотека. Рон честно не задумывался о том, как, возможно, оскорбляются их поведением собрания живых книг. Он просто затаскивал Гермиону за самые дальние и тёмные полки, пытаясь привлечь как можно меньше внимания, потому что она всё ещё боялась, что их кто-нибудь застукает (конечно, первой претенденткой была мадам Ирма Пинс).       Их поцелуи были мягкими и вначале почти целомудренными. Хотя бы потому что некоторое время Рон просто пытался в это поверить. Он сминал губы Гермионы, думая, что сейчас это всё закончится навсегда. И он действительно считал, что мог умереть от сердечного приступа, упав прямо там, где они стояли, от осознания, что это происходит с ним.       Что Гермиона зазнайка Грейнджер цепляется за его мантию, второй рукой поглаживая его шею. Что он может распробовать с её губ завтрак, который проспал. Что действительно может опустить руки на её талию так, как того захочет (как то позволяет ему нервный тремор и Гермиона в первую очередь, конечно).       От всего этого он был просто неприлично счастливым.       Однажды, когда они опять прятались за книгами и целовались слишком долго, его рука сама собой обхватила её голову. Поцелуй стал глубоким и таким откровенным, что Гермиона шумно вздохнула прямо в него, и это действительно всё изменило.       Теперь Рон не был таким неловким и стеснительным. Постепенно его руки стали поглаживать её поясницу и чуть спускаться на бедро. В поцелуях он стал страстным и откровенным, будто каждый раз рассказывал ей какую-то свою тайну, прижимая к полкам и неровным рядам книг, или трогая её лицо, держа щёки в своих больших веснусчатых руках. Грейнджер вплеталась в него каждый раз, в его губы, в его волосы и широкую грудь, как будто они были единым целым. И то, как Уизли позволял себе намного чаще, чем изредка, спускаться к её шее, являлось её отдельными снами ночью и отдельным ознобом в груди, когда они снова встречались в библиотеке.       Он явно был слишком увлечён этим. Постоянно норовил взять её за руку или обнять — крепко, коснувшись носом её уха и опалив дыханием кожу. Это было настолько сложно, — целовать Рона (а ведь Гермиона действительно делала это!) — что хотелось написать эссе для того, чтобы упорядочить мысли. Эссе «Как целовать Рона Уизли, пособие по использованию», где первым же пунктом было бы: не слабеть в ногах, когда его большой палец касается виска.       С физической точки зрения, которой хотелось придерживаться, чтобы не начать сходить с ума окончательно, это ведь было всего лишь касанием губ и ничем более. Неисправимо нежным и бережным, разжигающим огонь внутри, путающим мысли и волосы, которые у Грейнджер и без того выглядели так, будто она сунула пальцы в розетку. Заставляющим каждый вздох дрожать.       Она просто целовала своего друга, верно? Вот только этим другом был Рон Уизли — самый замечательный человек, которого она знала, который дышал после их поцелуев так, словно пробежал милю, и смотрел на неё ошеломлённо, застывая на несколько мгновений.       И она действительно не знала, как после этого целовать Рона так, чтобы не хотелось продолжения. Хотя его как раз она, пожалуй, боялась больше всего.       Когда губы Рона спускались по её шее, она чувствовала невероятный подъём. Холодок и сырость от его языка оставляли на коже Гермионы след. Он выдыхал горячий кислород и вжимался в неё снова, чуть ниже или совсем рядом с местом прошлого поцелуя. Обычно Грейнджер просто зарывала пальцы в его рыжие волосы, запрокидывала голову, потираясь о его висок головой, если он удачно наклонялся, и старалась лишний раз не шевелиться.       Настолько шатким казалось положение, будто в любой момент она может сделать что-то не так, и это всё изменит. И не будет больше Рона и его поцелуев, от которых действительно хотелось сойти с ума. Не будет его крепких объятий и веснушек на белой коже.       Просто возьмёт и исчезнет та часть жизни, к которой Гермиона уже привыкла.       Грейнджер боялась этих изменений, поэтому они всё же пришли. Именно тогда, когда она начала окончательно слабеть при нём, а Уизли — набирать обороты. Он уже не стеснялся покусывать её кожу и даже пару раз неловко оставлял засосы, после неизменно краснея до самых кончиков ушей, но выглядя довольным, как во время плотного ужина. Гермиона оттаивала от его поцелуев за ухом и судорожно вздыхала от тех, что приходились на ключицы.       Она зажмуривалась, чувствуя жар по всему телу, обхватывала его голову и притягивала к себе, чтобы поймать его губы своими. И это не было обычным слиянием, обычными вздохами и объятиями — это уже было чем-то другим, что Грейнджер не могла грамотно описать.       — Рон… — как-то вырвалось у неё на выдохе, и Уизли ответил дрогнувшим стоном, остановившись на её губах.       Гермиона почувствовала его ладонь мягко, но требовательно лежащей на своём бедре, и ослабила колено, позволив его большим пальцам приподнять её ногу и прижать к его бедру. Грейнджер прикусила губу, выдержав мычание.       Это было слишком близко.       Рон захватил её нижнюю губу и впился пальцами в полки позади её головы. Руки Гермионы соскользнули с его груди на живот и обхватили спину. В этот момент он понял, что буквально вжимал её собой в книжный шкаф. И что им обоим это, вероятно, нравилось. Уизли отстранился, осознав, что ещё немного и даже этого «большего» станет мало.       В том, чтобы целовать Рона Уизли был несомненно большой минус — это хотелось делать чаще. Когда он бесподобно играл в квиддич, когда слишком много ел за обедом, когда не мог прочитать заклинание. Когда осторожно дотрагивался её руки под столом, чтобы этого никто не увидел.       Когда они втроём с Гарри пришли в Большой зал, Рон сел рядом, скрестил руки на столе и поймал Гермиону за палец. Она положила на стол лишь один локоть, второй рукой копошась с закусками, поэтому он действительно мог себе это позволить. Но могли ли они это выдержать? Конечно, нет. Щёки Гермионы залились румянцем, а глаза судорожно не могли найти себе места в этом гигантском пространстве, которое внезапно стало слишком тесным. Гарри что-то увлечённо читал и ел, поэтому, слава Мерлину, пока ничего не заметил, но Грейнджер всё равно чувствовала себя настолько неловко, будто выставляла напоказ какое-то своё откровение, поэтому осторожно убрала руку.       Рон вздрогнул от этого движения и посмотрел на неё. Рыжие волосы неряшливо упали на его лоб и чуть прикрыли глаза. Гермиона бросила на него быстрый взгляд. Когда она опустила руки на колени, Рон вновь попытался взять её ладонь, но Грейнджер только поспешно выдернула свои пальцы из его хватки. Уизли сощурился на её злобный, говорящий взгляд, надул щёки и отвернулся.       Больше за весь вечер так и не взглянув в её сторону.       Следующая их встреча произошла только неделю спустя всё в той же библиотеке, когда Уизли в кои-то веке понадобились материалы для конспектов.       — Нам нужно поговорить, — взгляд Гермионы испытывал, и Рон удерживал себя от зрительного контакта из последних сил.       — Разве? Кажется, тебя всё устраивало, — он всегда звучал грубо, когда был обижен. Но на этот раз это не было простой обидой, это была глупая ревность Грейнджер ко всему белому свету только от того, что он не может подержать её за руку на людях.       Ведь, возможно, это означало то, что Рональд Уизли просто не достоин кого-то, вроде неё. Что она его просто стесняется.       Гермиона осеклась и неясное чувство вины, которое она испытывала, внезапно испарилось. Она видела, что его душу скребли кошки, но не думала, что настолько поганые.       — Ты рыжий тупица, Рон! — Грейнджер ударила его в плечо, смотря тем своим упрямым взглядом, которым, кажется, пыталась убить, но вместо этого использовала только привычные способы. И треснула Рона ещё раз, отчего Уизли уже попытался закрыться руками.       — За что?!       — За тупость!       На самом деле глупый вопрос. Язык любви Грейнджер — оставить после себя на чужом теле побои, и в этом не нужно искать особые причинно-следственные связи. Она потащила его к их излюбленному ранее месту между шкафов, где почти никогда не было ни учеников, ни мадам Пинс. Рон стукнулся спиной о полки, провёл рукой по волосам, вновь закрывшим глаза.       — Ну давай, рассказывай, — потребовала Грейнджер, скрестив руки.       Уизли поджал нижнюю губу. Рассказывать о своей глупой голове, которая ревновала Гермиону ко всему белому свету, в том месте, где он больше, чем тысячу раз говорил ей: «Гермиона, я тебя люблю», — было как минимум неловко. Именно поэтому он просто повёл себя, как идиот:       — Нет. Это просто пора закончить, вот и всё, — как только слова так грубо и резко слетели с языка, Рон понял, что сказал.       Он действительно вот так просто предложил девушке своей мечты — Гермионе чёртовой Грейнджер — расстаться, просто потому что сам был идиотом?       Гермиона старалась держать себя в руках, но слезы предательски подступали, как и дрожащий ком в горле мешал внятно говорить.       — То есть после всего того, что между нами было, — начав, она уже поняла, что будет плакать, но всё равно с первыми слезинками, скатившимися по щекам, чувствовала себя жалко. — После всего, что ты мне говорил, — Рон провёл рукой по шее, когда почувствовал удушение. — Ты просто вот так берёшь и обрываешь всё без веской причины?!       Чтобы быть глупым не нужна причина. Рон чувствовал, как с каждым её словом медленно выходит будто из транса, и неуверенно потянулся к её плечам, но Грейнджер только передёрнула ими, не дав ему ухватиться.       — Гермиона, нет, я не.. — слабо срывалось с его губ, пока она безнадёжно плакала и отвергала его очередную попытку в объятия.       О Мерлин, он ведь действительно хотел всё закончить, просто потерять её, только из-за того, что не мог держать её за руку при всех. Неужели он и вправду был настолько жалким и не достойным её? Она была слишком хорошей, слишком умной для такого, как он.       Уизли притянул Гермиону к себе, когда она попыталась уйти, и крепко обнял, нашёптывая какие-то сумбурные, никому не нужные извинения. С попытками Грейнджер вырваться, они осели на пол. Гермиона обняла себя руками, прижав колени к груди, а Рон опустился перед ней на колени, держа её за плечи и пытаясь виновато заглянуть в заплаканные глаза.       Мерлин, какой же он идиот. Он только что хотел отказаться от своих самых смелых фантазий — целовать Гермиону Грейнджер.       Рон просто не знал, что теперь делать с тем, что сам же начал. Он стирал мокрые дорожки слёз с её щёк и неуверенно жался к губам, распробывая этот солоноватый привкус. Её слабые сопротивления, встречал настойчиво, возвращая руки туда, откуда она их скидывала.       В конце концов Рон просто просунул ладони за её спину и под колени, подняв её и уложив на свою грудь. Он старался нежно целовать её лицо, бесконечно умоляя простить его.       — Рон Уизли, у тебя проблемы с головой! — Гермиона стукнула его в плечо, но затем ладонью соскользнула по ключицам на шею и зарылась пальцами в его рыжие волосы.       И это было правдой. Рон опустил голову, потеревшись виском об её макушку, когда она уткнулась носом в его шею.