Глава 1. До нашей встречи осталось почти ничего.

Эррор никогда не любил задерживаться где-то дольше, чем то казалось необходимым в его картине мира. Вот и сейчас. Он стоял на краю в очередной вселенной, пальцы руки чуть согнуты, нити натянуты, слегка подрагивая от колыханий легких воздушных потоков. Ощущение, будто он уже приготовился неспешно дернуть за последние синие ниточки надежды этой вселенной. Раз и ничего. Все закончится так быстро, как только можно. Секунда и ничего больше не будет. Ему не требовалось прилагать больших усилий, чтобы уничтожить нечто подобное. Беззащитное, хрупкое, совершенно бесполезное и уже пустое. Ни криков, ни воплей, лишь легкие вибрации и потоки исчезающего ветра. В конце концов, миры для Эррора всегда казались чем-то лишним, слишком уверенном в собственной целостности. Они словно держались на тонких, почти невидимых нитях, и стоило лишь слегка коснуться этих нитей, как вселенные начинали откликаться. Звучать незримыми мелодиями, дрожа и колыхаясь под чужими прикосновениями. Жизнь столь “незначительного” была слишком похожа на донельзя хрупкий хрусталь, что способен разбиться в пару неловких движений. Значит, стоит помочь и разбить его, не так ли? Он не слышал мира, как слышат его другие. Он и не пытался. Для него пространство было не звуком, а дрожью, не мелодией, а ритмом, который можно было почувствовать в костяных ладонях, в кончиках фаланг пальцев, в тяжести собственных костей. И всё же этот мир казался особенно пустым, как будто в нём и правда не хватало чего-то важного, какой-то маленькой детали, что дополнила бы картину вселенной . Просто что-то лишнее, но столь незаменимое. Легкое, едва уловимое движение пальцами, что вызвало очередную дрожь. Подобно струнам, они натянулись сильнее, пока резко не ослабли. С легким, изящным мельканием, вселенная начала разрушаться, скрывая сей мир от беспечных глаз создателей, что так не вовремя “повернулись спиной” к жителям сего мирка. Скелет даже не изменился в лице, только чуть поморщился, наблюдая за тем, как разноцветные глюки осаждали каждый кусочек мира, “пожирая” его. Как монстры и люди, валявшиеся на земле без сил пропадали, скрываясь под белёсым одеялом из ничего. Спокойного и пустого. И чем дальше распространялись глюки, тем отчётливее становилось чувство знакомого, почти привычного удовлетворения. Ни радости, ни спокойствия. Просто подтверждения того, что всё идёт так, как должно. Работа сделана, только вот… парочка существ, что тянулась друг к другу до последнего посмела напрячь разум глухого разрушителя. Как же глупа их… любовь, их дружба, их привязанность. Бесполезное и ненужное, отягощающее и портящее жизнь Легкий щелчок. Подумает об этом позже, если не забудет, как очередную бесполезную ерунду. Вселенная пропадает из поля зрения, открывая лишь анти- пустоту. Место встретило его… извечной тишиной. Что еще стоило ожидать глухому скелету? Конечно же ничего. Вот Эррор подтягивает к себе своё кресло-мешок, и удовлетворенно плюхается рядом, довольно устраиваясь и опуская руки. Прикосновение к синей поверхности, пальцы неспешно опускаются и… нащупывают нечто странное… Великий разрушитель, подобно малому дитя замирает на месте, не решаясь взглянуть на находку. Секунда, вторая... *** Где-то в совсем другой вселенной, Инк наклонился над таким же белым, как и анти-пустота, листом бумаги. Творец наклонился так низко, что его лоб почти коснулись поверхности стола. Он не видел того, что создавал, и, вероятно, не нуждался в этом так, как нуждался бы кто-то другой. Его пальцы двигались медленно, внимательно, с той осторожностью, которая бывает у людей, привыкших ценить каждую вещь сильнее чего-либо. Краска ложилась на бумагу неравномерно, как след, кажется, делая упор не столько на цвета и оттенки, изображение и сочетаемость, а на текстуру и наслаивание краски. Слой за слоем, грубо на первый взгляд, неровно, местами слишком густо, а местами и вовсе, почти срываясь в пустые промежутки. На первый взгляд это было тяжело назвать рисунком. Кажется, материалы были потрачены в пустоту, оказавшись полностью испорченными, но на деле, все было немного сложнее. Рисунок, что был создан рельефным, из несочетаемых красок. То изображение, что можно было узреть лишь… касаясь. Прикосновения, что отражали сокрытое творчество. От определённых мазков кисти, до слоёв… все это было частью этого рисунка Но именно в этой кажущейся небрежности и пряталась работа. Рисунок не был тем, что должно было увидеть глазом. Он должен был быть прочитан руками. Художник тихо выдохнул и слегка склонил голову, словно изучая своими незрячими, слепыми глазами, получившийся итог. Над ним щебетали птицы, теплое солнце ласково прогревало одежду и бинты на глазницах. Такой живой и настоящий. Такой сильный и… ценный. Он осторожно приподнял своё влажное творчество, словно с нетерпением ожидая высыхания красок. Когда он вновь сможет прикоснуться к своим картинкам и вновь ощутить, как красив мир. Пальцы осторожно заныривают в небольшую сумку, вскоре извлекая из нее небольшую папку, в коей покоились они. Рисунки. Творец запускает руку, хватается за один из листов и тут же расплывается в улыбке. Это был теплый, уютный пляж. Воспоминания наполняли его разум, давая вспомнить, вскрыть в разуме отпечатки былого. Дудл Сфера ждала его где-то рядом, за тонкой границей, недоступная никому, кроме него самого. Там было безопасно. Там можно было оставить работы, мысли, обрывки ощущений, всё то, что не следовало отдавать чужим рукам. Инк редко думал о Сфере как о месте. Для него это было скорее продолжением самого себя — чем-то личным настолько, что любое вторжение казалось невозможным. Возможно, именно поэтому он так осторожно работал с каждым листом. Каждая работа была маленькой попыткой удержать мир от распада. Он провёл пальцами по поверхности ещё раз, едва заметно, почти с нежностью, и только потом убрал в папку, что бы вновь прикоснуться к застывающему листу. Белокостный высовывает язык, прикасается к краске, пробуя, застыли или нет. Увы, еще немного и будет идеально. Вновь лист откладывается на землю, а рядом и его владелец. Легкий ветер пронесся над ним, укрывая теплым шарфом. Голову тут же заполнили роящиеся мухи - мысли. Назойливые и немного раздражающие. Словно залетевшие с дуновением ветерка они заставляли думать только о каких-то мелочах, совершенно не обращая внимания на улетающий рисунок. Инк не сразу заметил это. Он вообще редко замечал подобные мелочи сразу, если был сосредоточен на чем-то. Лишь когда пальцы снова скользнули по свежей траве и не нашли листа там, где тот должен был быть, скелет чуть нахмурился. Не резко, не испуганно. Скорее, с некоторой растерянностью, которая появляется у человека, внезапно понявшего, что чего-то не хватает. Он провёл рукой по траве ещё раз, затем дальше, подползая на локтях, чуть в сторону, потом вставал на четвереньки, начиная активнее шарить. Листа не было. Инк замер на короткое мгновение, неуверенно, почти виновато, будто потеря бумаги для него маленькой трагедией. Потом он тихо выпрямился и снова обвёл пальцами пространство вокруг, стараясь понять, куда именно мог деться кусочек его труда. Тревога кольнула в несуществующую душу. Не столько потому, что лист был дорог сам по себе. А скорее, из-за мира, что так уютно умостился на листе бумаги. Он ещё не знал, что этот лист уже покинул эту альтернативную вселенную и уж тем более не знал, что в анти-пустоте, чужие фаланги уже коснулись его рельефа. Они касались так внимательно, как будто впервые в жизни нашли не бесполезную мазню, а чьё-то тихое, упрямое послание. Эррор стоял неподвижно, держа лист обеими руками. Сначала он хотел просто отбросить его, выкинуть к чертям собачьим, подобно чему-то совершенно ненужному. Но вместо этого медленно провёл по поверхности кончиками пальцев и задержался. Краска была плотной, неровной, местами почти грубой. Линии то поднимались, то проваливались, и в этой странной тактильной путанице было что-то, что не позволяло ему уйти сразу. Не красота в привычном смысле. Что-то другое. То самое "лишнее", но столь нужное. Эррор смотрел на лист с тем выражением, какое редко появлялось на его лице, — ни раздражение, ни скука, и даже не озорство, а некий, странный интерес. Подобно музыки струн, это искусство казалось чем-то неожиданно… близким. “ Почему бы не вернуть тебя владельцу? - мелькнула мысль в его голове, прежде чем разрушитель аккуратно уложил бумагу на свою грудиину. - конечно же, позже”