твой М

      — Галин-Николаевна, мы облажались, — бледный, как смерть с перепоя, Андрюша тревожно стоял на пороге и жал у бочины планшет.       Во свете проектора — в полполотна за четверкою парою глаз — на Андрюшу косился виновник сего торжества, совместимо, Андрюшин с полпятого вечера личный носитель программо-кошмаров (страшнее Ивана, тем паче, страшней Бафомета), Зарубин — да чтоб его будь — Эдуард. Данилов, по явным на то обстоятельствам, не был допущен к текущему делу — зато удостоился полной проверки по факту (возможного) скрытия Эда иль прочих улик — за что он с Субботиным чуть не подрался. Ленька не то, чтобы сильно был радый копаться в белье у коллеги, но правила писаны всем (а Степа — сюрприз — оплошал). ***      Зарубин исчез в суматохе ночной пеленой посредине спецназа. Исчез симметрично тому появлению ранее — резко-отчаянно, невесть зачем. Коснулся холодными пальцами Степиных белых запястий: как словно простился. Только опомнились — Эда уж след простыл. И небо тогда было чистое, звездное — звезды у всех чуть с погон водночас не слетели (ежели то будет так, Степа придумал, какое желание он загадает). ***      — Андрей, ну не стой же столбом, не томи!       — Галин-Николаевна, дело какое, Зарубина… не существует.       Покуда Андрюша взволнованно мялся на входе, стараясь как можно скорее втоптаться в пол, коллеги сомнительно проморгались. Едва ли полковник успела начать монолог, Андрюша опомнился:       — В смысле, он есть, но он не Зарубин… а кто — неизвестно, — эксперт подлетел и схватился в ближайшую клавиатуру. — По паспортной базе не бьется, хвосты в соцсетях все подчищены. Галин-Николаевна, не знаю, как это сказать…       — Ну уж как-то скажи!       — Он нашу систему взломал.       Услышал бы все это Степа — лишь только и хмыкнул, упершись невдумчивым взором о стол. Улыбнулся. А потом бы себя сожрал, что ту флешку треклятую — Эдину флешку — на руки Субботина дал лично он. Чтобы Ленька у койки не терся, косясь то на Степу, а то на его постель. Вот уж, старлей...       Засим ломанули систему контроля на серии станций межгорода. Таня с Андрюшей сочли это планом побега, и, ежели нонче Зарубина взять не удастся — свищи что пропало — и к станциям выслали группы захвата — но Эда найти не смогли. Шел уже месяц. И дело тихонько кренилось в «висяк». Если бы кто-то случайно спросил у Данилова, как бы тот думает, он то ответил бы, Эдди бежать не хотел. Ответил, что Эдди не глупый; касательно взломов — так он издевается. Этот чертенок в Москве, и Степино сердце шептало, что ближе, чем думалось. Рита скептически фыркнула, дескать, окстись — и Степа отныне заткнулся.       Все это было глупой, безумной случайностью. Весь Эдуард — от макушки до пяток — незримой оплошностью в сущности пор мироздания. Крохотной язвочкой в Степиной голове. Скрылся путями исподними — шитыми вертко и дочиста стертыми — броско, с достоинством: мартовским солнцем с верхов гаражей. Степа рассыпался лишь в октябре, вскоре найдя среди глянцевой кипы рекламы почтовую карточку невесть с каких времен.       Некто «Твой М.» поздравлял с днем рождения. Все-таки, нюх не подвел.       Ежели Степе давали монетку за каждую думу об Эде — он сгинул бы в твердь голяком. Зарубина ж не было… Эда — тем паче — раз был только «М».       — Максим?       — Может, Марк? Такой же противный.       — Как кто?       Скосившись, Танюша пожала плечами лишь. Нужно сварить больше кофе.       В канун ноября закипела работа по новой. Но, в силу того, что Данилов помедлил направить улику в ФЭС, плодов это дело нести не желало, и Рита огрела коллегу безрадушным взглядом. Само совершенство… По правде, то эта открытка лишь больший бардак развела.       И снова тупик. Засим — новый год: гирлянды, подарки, работа в две смены — а Бог на то — праздновать не с кем ведь. Хоть Рома и звал у него, что, дескать, пущай молодежь поработает, однако же… в будущий раз.       Зарубин почти что забылся. Пока, разгребая февральские промерзки, кровью залитый снег, Данилов, вернувшись домой сильно за полночь, не ткнулся в открытую дверь (как будто бы есть, что украсти).       Квартира, пустая и стылая, встретила прежде хозяина ствол, и призрачный сумрак почудился еле несвычным. Впотай осмотрев коридор вслед за кухней, Данилов украдкой направился в спальню. И, ежели б все было сном, то вверилось точно охотней.       В постели у Степы сопел Эдуард, надежно к груди прижимая толстенную папку. Данилов схватил телефон.       Тупая. Слепая. Случайность вселенских масштабов. Поверить в себя-шизофреника было бы проще — и Степа крутил это кончиком языка, бессмысленным взором съедая контакт «Маргарита». Всего лишь звонок — и делу годичному галочка в статус «раскрыто», но, сука, вселенная схлопнулась. Бог не простил. И звание кэпа пора бы уже хоронить — какой там майор…       «Твой М.» — это Мелкий Мудак и Мерзавец. Данилов себя проклинает на чем свет стоит, сжимает белесыми пальцами гребаный телефон. Ведется опять как мальчишка. И, тихо раздевшись, опасливо хапает папку. Бредет за обеденный стол.       Всю ночь изучая заметки Зарубина в деле Бюро, теперь понимает, «твой М.» — это значило «твой Мориарти».