Пролог. Версо больше нет

Моего брата больше нет. Он умер. Он не вернётся. Версо больше нет. Клеа продолжает говорить себе это каждый день. Вот уже месяц в доме невыносимо тихо. Мраморные позолоченные стены семейного особняка давят на голову и тело с каждым днём все сильнее. Девушка ощущает всеобъемлющую слабость, её плечи напряжены, а на лице нет ни единого намёка на чувства. Внутри только пустота, тяжесть и бесконечная неукротимая ярость. На Писателей, на родителей, на Алисию. На Версо. На себя. Скоро проснётся Алисия. Девочка настолько слаба, что не сможет не только самостоятельно встать с кровати, но и ходить, глотать и даже дышать. Maman настолько зарылась в себе, что не обращает никакого внимания на живых членов своей семьи. Ренуар раздражает её своей заботой, чуткостью и любовью. К Клеа она равнодушна. А про Алисию и говорить нечего — она физически не может находиться рядом с ней. Алина никак не поможет своей искалеченной, глубоко травмированной, напуганной младшей дочери. Она сделает только хуже, причинит ещё больше страданий. Papa сегодня не пишет в мастерской, как обычно. Наверное, пропадает в саду. Смотрит в далёкое и бескрайнее никуда. Вспоминает то, как всё было раньше. До пожара. Из их семьи Клеа единственная не видит смысла в почитании прошлого. Версо не вернуть. Нужно фокусироваться на сегодняшнем дне — восстановить дом, помочь Алисии, уничтожить Писателей. Это всё, что имеет значение сейчас. И именно этим она занимается последний месяц. Из собственных мыслей девушку вырывает болезненный стон из соседней комнаты. Алисия больше не спит. С тяжёлым вздохом Клеа встаёт из-за своего рабочего стола. Пол предательски скрипит под натиском босых ног. Из зала доносится протяжный скулёж Моноко, который просится на руки к сидящей на диване Алине. Женщина никак не реагирует на пса, как и на хрип из комнаты младшей дочки. Ренуара нигде не видно. Клеа всё делает молча. Она берёт младшую сестру за руку, очень осторожно притягивает к себе. На секунду девушка переводит внимание на искалеченное лицо Алисии. Потерянный правый глаз всё ещё под повязкой, а на белых полубезжизненных губах застыло страдание. Ещё месяц назад эта же девчонка носилась по всему дому, играя в догонялки с Ноко. Пела песни собственного сочинения под музыкальное сопровождение Версо, который безупречно играл на пианино. Рассказывала Maman и Papa, как провела время с друзьями. И что теперь? Теперь это лишь оболочка некогда живой, яркой, и такой стеснительной девочки. Полувзглядом, с трудом, но Алисия всё же благодарно смотрит на сестру. Клеа не обращает на это внимания, усаживает девочку на кровати, берёт с тумбы маленькую ложечку и стакан воды. Пока что поить и кормить Алисию можно только так. Врачи говорят, что через месяцок-другой она пойдёт на поправку, и через какое-то время даже снова сможет ходить. Пока что это кажется чем-то невозможным, так как по ощущениям этот «месяцок-другой» и поправка никогда не настанут. Не с первого раза, с трудом, через невыносимую боль, девочка приоткрывает рот. Старшая сестра бережно помогает ей попить. Несколько раз Алисия давится, из-за чего дом снова наполняется тяжёлыми болезненными хрипами — ей больно даже дышать. Вообще, это какое-то чудо, что она выжила. Тогда, 33 декабря, Клеа мысленно похоронила не только младшего брата, но и сестру. Она была уверена, что Алисия не переживёт таких обширных ожогов, и вскоре скончается вслед за Версо. Пока младшая не приходила в себя, родители оплакивали обоих своих детей, и ни на шаг не отходили от Алисии, пока та неделю находилась в коме. Всё с той же пустотой внутри за всем этим наблюдала Клеа.