Часть 1

В промозглом воздухе заброшенного цеха стоял запах сырости, гнилых досок и какой-то тошнотворной химии, от которой у Егора начинала кружиться голова. Впрочем, последнее могло быть следствием не только прогорклого воздуха цеха, но и того ужасного состояния, в котором он пребывал уже третьи сутки. Он стоял за импровизированным укрытием из ржавых бочек, крепко стискивая в руке камеру. Обычно его хватка была железной, стабильной, даже когда в кадре происходило что-то сверхъестественное. Но сейчас объектив предательски подрагивал. Не из-за страха перед тварью, притаившейся в темноте. Просто у Егора была ломота в костях. Такая дикая, выматывающая ломота, будто кто-то пытался провернуть его суставы на изнанку. -Давай, Линч, просто посмотрим, что там, — прошептал он сам себе, и голос прозвучал хрипло, словно сквозь вату. Горячая вспышка боли полоснула по вискам. Во рту пересохло еще несколько часов назад, а пить было нечего. Вчера вечером он думал, что это обычная простуда, и заглотил две таблетки парацетамола, забыв запить их нормально — так, насухую, лишь бы заткнуло дурацкое состояние. Не заткнуло. Стало только хуже. Но за спиной, в метре от него, перезаряжал дробовик Джон. Писатель был хмур, сосредоточен и, кажется, находился в полном порядке. Егор не мог подвести напарника. Он не мог сказать: «Джон, у меня сейчас мозги вытекут через уши, и меня тошнит от этого проклятого запаха». Почему? Потому что этот вызов на съемку оплачивался в тройном размере, а ему очень нужна была новая оптика и, чёрт возьми, деньги на выезд в Канаду, откуда недавно поступило письмо о паранормальности. Оплачиваемые съемки в его профессии — штука редкая, упускать такую жилу было нельзя. — Линч, ты слышал? — прошипел Джон, не оборачиваясь. — Слева, шаги. Егор кивнул, сжал зубы до скрежета, заставляя себя сфокусироваться. — Вижу, — соврал он. Потому что на самом деле в глазах двоилось, и вместо одного силуэта он видел два расплывчатых пятна. Дело должно было продолжаться. Он, Егор Линч, бесстрашный охотник за мистикой, не может развалиться на части из-за банального гриппа. Он сделал шаг, и пол под ногами качнулся, как палуба корабля в шторм. --- Критическая масса Они валили тварь с двух стволов. Стандартная операция, сотни раз отработанная. Но когда все кончилось, и Джон удовлетворенно выдохнул, включая фонарик на лбу, Егор стоял, опершись спиной о колонну, и смотрел в одну точку. Лицо его было неестественно белым даже в полумраке, а глаза — неестественно блестящими. — Слушай, там осталось пару перебитых досок в углу, надо проверить, чтобы чисто было, — Джон хлопнул Егора по плечу. Обычно безобидный жест сейчас стал ударом кувалды. Егор пошатнулся и ухватился за руку Джона, на что писатель удивленно вскинул бровь. — Линч? Ты чего? — Всё в порядке, — механически ответил Линч, отстраняясь. Он направился в указанный угол, чувствуя, как тяжесть в ногах становится невыносимой. Каждый шаг давался с мысленным отсчетом: «раз, два, три... просто продолжай идти». Он присел на корточки, якобы рассматривая следы, и мир перед глазами пошел рябью. В ушах зашумело, как будто кто-то включил белый шум на максимальную громкость. «Только не здесь, — подумал он, чувствуя, как сознание начинает отслаиваться от реальности, как старая краска от стены. — Только не при Джоне». — Егор? — голос Джона донесся словно из далекого тоннеля. — Ты как-то медленно... Он услышал шаги за спиной, хотел обернуться, попытался сжать пальцы на корпусе камеры, чтобы мир перестал вращаться, но пальцы не слушались. Перед глазами все поплыло, и последнее, что зафиксировал его мозг, был крик: — Линч! А потом наступила темнота. Такая густая и странно ласковая, полная забвения. --- Сознание возвращалось урывками, нехотя, каждый раз как будто сквозь плотную марлю. Сначала он почувствовал тепло. Не обжигающий жар своего собственного тела, которым он горел последние дни, а чутье, ровное, исходящее откуда-то сбоку. Пахло чем-то знакомым: кофе, старыми книгами и немного хвоей — так пахло в машине Джона. Потом был слух. Кто-то ходил по скрипучим доскам, гремел посудой, ругался шепотом со связью. А потом послышалось громкое, отчетливое: — ...идиот! Больной идиот! Напустил на себя этого Джеймса Бонда, мать его! Температура под сорок, а он в подвал лезет! Язык ворочался во рту как кусок наждачной бумаги. Егор с трудом разлепил глаза. Прямо перед собой он увидел старый деревянный потолок с пятнами плесени и свисающую лампу на проводе. Он лежал на каком-то жестком диване, укрытый двумя куртками — своей кожанкой и бомбером Джона. — Джон? — выдавил он тонким голосом. Писатель мгновенно оказался рядом. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в них горел такой огонь, которого Егор не видел даже при виде самой страшной нечисти. — Очухался, герой? — голос Джона прозвучал резче, чем, вероятно, он того хотел. — Ты как себя чувствуешь? — Нормально, — автоматически отозвался Егор и попытался сесть. Мир тут же налился свинцом, и его вывернуло наизнанку — прямо в ведро, предусмотрительно подставленное Джоном. — «Нормально», — передразнил писатель, одной рукой поддерживая Егора за плечи, а другой убирая мокрые волосы с его лба. — Обморок посреди съемок, пульс сто двадцать в покое и рвота. Это по-твоему нормально? Ты горел как печка, Линч. Я думал, у тебя легкие сейчас спекутся, когда ты отключился. Егор обессиленно откинулся обратно на подушку, тяжело дыша. Тело было ватным, мышцы ныли. — Надо было снимать, — прошептал он, разбивая очередную таблетку кашля. — Заткнись, — мягко, но твердо сказал Джон. — Съемки кончились. Я сейчас звонил Лили, она встречает Лукаса, так что о тебе некому позаботиться, кроме меня. — Я сам могу... — Тебя шатает как студента в увольнительную. Никуда ты не можешь. Мы остаемся здесь на ночь. Завтра — на больничный. Неделю будешь сидеть дома. Я сказал. В голосе Джона было такое железное спокойствие, что спорить не хотелось. Да и сил не было. Егор лишь прикрыл глаза, позволив чужой воле управлять его распадающимся телом. --- Джон настоял на своем — это было неудивительно. Упрямство писателя могло соперничать разве что с упрямством самого Линча, но сейчас у Егора не было ресурсов даже на минимальную борьбу. Они добрались до его дома только к полудню следующего дня. Джон вел машину, то и дело бросая тревожные взгляды на пассажира, который сидел, вжавшись лбом в холодное стекло, и тяжело дышал, щурясь от солнечного света, бьющего в глаза. — Слепит? — спросил Джон. — Нет. — Врешь. — Ага, — хрипло выдохнул Егор. Когда они вошли в квартиру, Егор с ужасом оглядел гору немытой посуды в раковине и разбросанные вещи. Домашний хаос, к которому он привык и не замечал, сейчас казался непреодолимой стеной. — Боже, как здесь... уютно, — иронично заметил Джон, оглядывая разгром. — Ладно, раздевайся и полезай под одеяло. Егор послушно стянул грязную после съемок куртку, но когда добрался до свитера, замер. Руки отказывались подниматься выше головы, а каждое движение отдавало тупой болью в спине. Примерно минуту он стоял посреди комнаты, натянув свитер на голову и беспомощно застряв в нем, как в коконе. Он услышал сзади тихий вздох. А затем сильные, но невероятно аккуратные руки стянули свитер за край, освобождая его голову из плена. Джон стоял вплотную, и Егор мог чувствовать его спокойное дыхание на своей шее. — Руки подними, — коротко приказал писатель. — Я помогу футболку снять. — Я сам... — Руки. Подними. Линч. Егор подчинился, чувствуя себя бестолковым котенком. Ткань скользнула по телу, и через секунду он стоял в одних джинсах, дрожа от внезапного холода. — Да ты бледный как смерть, — мягко сказал Джон, окинув взглядом его впалые плечи и торчащие ключицы. — Исхудал. Ты вообще ел на прошлой неделе? — Я пару раз перекусывал... — Бутерброды с энергетиками не считаются. Джон подтолкнул его к кровати. Егор рухнул в постель, и одеяло накрыло его с головой. Он хотел запротестовать, что в комнате не убрано, что мусорное ведро переполнено, что это стыдно, но рот уже не слушался. В проваливающемся сознании он различил, как Джон расшнуровал ему кеды и стянул их, а затем легонько сжал его холодные ступни ладонями. — Согревайся, — буркнул писатель. — Я пока тут разберусь. Последнее, что запомнил Егор перед тем, как провалиться в тяжелый, душный сон, это звук льющейся воды и тихое, монотонное ворчание: «Как можно жить в такой берлоге... Тут хомяка-то закопать можно... И почему этот ребенок никогда не моет посуду вовремя...» --- Когда Егор открыл глаза в следующий раз, за окном было уже темно. В комнате горел только ночник, отбрасывая мягкие тени на стены. Он лежал все в той же позе, но заметил, что подушка свежая — пахнет кондиционером, а не его прежним потом. На тумбочке стоял стакан воды, полотенце, и… градусник. В дверях показался Джон. Без своей обычной пафосности, в простой серой футболке и домашних штанах, с кружкой дымящегося чая в руке. Он выглядел уставшим, но каким-то по-домашнему расслабленным. — Ты как? — спросил он, садясь на край кровати. — Голова болит, — честно признался Егор. Голос его сел окончательно, превратившись в едва слышный шепот. — Давай померяем температуру, — Джон сунул ему под мышку градусник, одновременно поднося кружку к губам. — Пей. Травяной, с медом и лимоном. Егор послушно сделал глоток. Чай оказался невыносимо горячим, сладким и противным, но почему-то одновременно с этим самым вкусным напитком в его жизни. Тепло разлилось по желудку, ослабив давящую боль в груди. — Тридцать восемь и три, — Джон посмотрел на градусник. — Спала. Вчера было тридцать девять и семь, я уже хотел вызывать скорую. — Я не люблю врачей, — сипло сказал Егор. — Я знаю. Поэтому ты выжил только потому, что я — гений самодеятельной медицины, — Джон убрал кружку и опустил ладонь на его лоб. Ладонь была прохладной и шершавой, пахла мылом. — Жар отступает. Отлично. Егор невольно прикрыл глаза, чувствуя, как это простое прикосновение успокаивает разбушевавшиеся нервы. — Почему ты не сказал, что болен? — вдруг очень тихо и серьезно спросил Джон, убирая руку. — На съемках. Зачем ты это сделал? — Деньги, — прошептал Егор, не глядя на него. — Нужны были. И.. Я же должен был им помочь.. Джон молчал так долго, что Егор забеспокоился. Он поднял глаза и увидел странное выражение на лице друга: смесь злости и щемящей жалости. — Ты идиот, — наконец сказал Джон. — Слышишь? Круглый идиот. Тебе одна голова дороже любых денег, а ты ею рискуешь из-за дурацкой оптики и других. — Она не дурацкая, она профессиональная. — Заткнись, — беззлобно ответил Джон и накрыл его одеялом до подбородка, заботливо заправляя края под матрас, сооружая форменный кокон. — Сейчас я сделаю тебе бульон. И ты его съешь — всю тарелку. А потом посмотрим что нибудь, чтобы тебя отвлекло от соплей и кашля. Идет? — Идет, — Егор хотел улыбнуться, но вместо этого у него вышел какой-то жалкий всхлип. Он был слишком слаб для улыбок, но слишком благодарен, чтобы не попытаться. --- Так начались их странные, сюрреалистические дни на больничном. Джон, который в обычной жизни сам был тем еще «мальчиком с бардаком», как выражалась Лили, неожиданно проявил чудеса домохозяйственной магии. Он мыл полы (Егор, лежа с температурой, все равно пытался проконтролировать процесс, тыча пальцем в пропущенные углы), готовил нечто среднее между куриным супом и жидкой кашей и, что самое главное, непрерывно ворчал. Но это было то самое ворчание, которое Егор, сам того не замечая, полюбил всей душой. — Ты почему без носков, а? Я тебе говорил — сквозняк! Нет, но включать кондей при тридцати восьми — это ты мог придумать только ты, Линч! — Джон, кондиционер выключен, это холодильник гудит, — слабым голосом отвечал Егор из-под вороха подушек. — Значит, холодильник выключи! Всё, я забираю пульт от всего! На третий день Егору стало немного лучше (температура упала до субфебрильной, и он смог самостоятельно дойти до ванной и обратно, не хватаясь за стены). Это, однако, не означало, что режим нарушился. Джон сидел на диване в его комнате, уткнувшись в ноутбук, и поглядывал на Егора поверх очков с видом надзирателя. — Ты чего уставился? — спросил Егор, укутанный в плед. — Смотрю, не пытаешься ли ты встать, — ответил Джон. — Или, не дай бог, начать монтировать. Если я увижу, что ты взял в руки мышь, я ударю тебя этой же мышью. Больно. — Ты не умеешь бить больно, — усмехнулся Егор. — Хочешь проверить? Егор не хотел. Вместо этого он зарылся носом в плед. Плед пах Джоном — тем самым запахом что он ловил на протяжении восьми лет. Это казалось неправильным, но таким уютным, что Егор не хотел об этом думать сейчас, в лихорадочной полудреме. На четвертый день он впервые за неделю почувствовал голод. Не тупую потребность закинуть в себя калории, чтобы не умереть, а самый настоящий, зверский аппетит. Он проснулся в шесть утра и понял, что хочет есть. Джон спал на разложенном диване в зале, раскинувшись звездочкой и закинув ногу на спинку. Егор тихонько побрел на кухню, намереваясь сделать себе тосты. Но на кухне его ждал сюрприз: холодильник был забит едой. Джон, оказывается, успел не только убрать в квартире, но и совершить набег на супермаркет. Там были йогурты, овощи, куриное филе, какой-то странный, но полезный травяной чай и даже коробка того печенья, которое Егор любил в детстве (Джон каким-то образом запомнил этот факт из случайного разговора полгода назад). — Ты что делаешь? — послышался хриплый со сна голос за спиной. Егор обернулся. Джон стоял в дверях кухни, сонный, взъерошенный, с отпечатком диванной обивки на щеке. — Есть хочу. — Я же сказал, что сам буду готовить, — проворчал Джон, подходя ближе и отодвигая Егора от плиты. — Твой организм сейчас как у младенца, дай ему что-то жареное — и всё, пиши пропало. Иди сядь. — Джон, я уже почти здоров... — Я сказал: иди сядь, — тоном, не терпящим возражений, повторил писатель. Егор сел на табурет и стал наблюдать, как Джон включает плиту, наливает масло на сковороду, разбивает яйца… Руки Джона двигались неуверенно, он постоянно щурился на рецепт в телефоне и чуть не сжег омлет. Это было ужасно неумело, жалко и совершенно прекрасно. Егор смотрел на эти руки. Сильные пальцы, которые так привычно сжимали ручку двери или рукоятку ножа, сейчас аккуратно переворачивали лопаткой подгоревший край омлета. Сердце Егора пропустило удар. А потом еще один. «Черт, — подумал он, сглатывая вязкий комок в горле, который не имел ничего общего с болезнью. — Черт. Кажется, у меня проблемы». Потому что в этом будничном, уютном, абсолютно «занавесочном» моменте — Джон в потертой футболке готовит ему завтрак в шесть утра — Егор понял то, что, возможно, знал всегда. Он не просто скучал по этому дому в одиночестве. Он скучал по этому. По присутствию этого странного, вечно недовольного, но такого родного человека. --- Позже, когда солнце поднялось выше и комнаты залил мягкий, еще зимний, но уже обнадеживающий свет, они сидели на балкончике. Егор — в трех кофтах и с кружкой чая, Джон — просто в свитере, не чувствуя холода. На улице моросило. Москва была серой и мокрой даже где то вдали от цивилизации, но для Егора этот день был самым цветным за последнее время. Он почти не кашлял. — Джон, — начал он после долгого молчания. — М? — Спасибо. За эти дни. Ты… мне очень помог. Джон повернул голову, глядя на его профиль. На щеках Линча наконец-то появился слабый румянец, а глаза перестали быть стеклянными. Он все еще выглядел хрупко, но уже не так пугающе, как в тот вечер в цеху. — Ты бы сделал то же самое, — просто ответил Джон. — Сделал бы, — согласился Егор. И это была правда. — Но вопрос не в этом. Ты… ты ни разу не пожаловался. Не сказал: «Линч, ты меня напрягаешь». Ты просто взял и выходил меня. Как… — Как? — Как… самый близкий человек, — тихо закончил Егор, не глядя на него. — Ты для меня тоже, — вдруг сказал Джон, и его голос дрогнул. — Когда ты упал тогда, в цеху… Егор, я испугался как никогда в жизни. Я подумал, что ты… что всё. Егор повернулся к нему. И увидел, как обычно спокойные и ироничные глаза писателя стали мягче. Джон смотрел куда-то в пол. --- Эпилог Через неделю Егор почти выздоровел. Кашель остался только по утрам, температура держалась ровно 36.6, и он снова мог работать. Но когда Джон зашел к нему в комнату с очередной кружкой чая (это вошло в привычку), Егор захлопнул ноутбук. — Я передумал. Монтировать буду завтра. — Я рад, что ты выучил слово «отдых», — Джон поставил кружку на стол и сел рядом. — Не отдых, — Егор потянулся и нагло, как кошка, положил голову тому на плечо. — Лили сказала, если я еще раз свалюсь от переутомления, она меня убьет. Джон хмыкнул, но отодвигаться не стал. Наоборот, его рука легла на затылок Егора и начала медленно перебирать пряди волос. На улице опять шёл дождь. Включили отопление, и батареи уютно потрескивали. В духовке запекалась курица, которую Джон наконец-то научился готовить без помощи гугла. Занавески колыхал легкий ветерок. Жизнь текла своим чередом. Обычная, будничная, без монстров и погонь. Но именно в этой тишине, в этом тепле, в этом касании родных рук было что-то такое, ради чего стоило болеть, рисковать и падать в обмороки. Ради чего стоило жить. Конец