Правильно с частицей «Не»

      Йосано недоумевала. Со стороны Директора такое решение вполне можно было рассматривать как самый настоящий стёб, если бы не монолитное выражение лица при озвучивании этого факта. Не подлежит обсуждению, без шанса на подачу апелляции. Жестоко.       А он складывал самолётики из ненужных, на что надеялась девушка, отчётов, отправляя их в свободный путь, передавая контроль за полётом только лёгкому ветру, мчавшемуся из приоткрытого окна. Он, Дазай Осаму, гроза спокойствия этого офиса и нервов его населения включительно, милосердно и не по собственной воле будет её проблемой на время пребывания в командировке. Этакой чемодан без ручки, который хочется бросить не потому что тяжело тащить, а потому что бесит одно его присутствие. И, как назло, у этого чемодана найдутся колёсики, чтобы не смотря ни на что сопровождать своего носителя.       Разобраться с отчётами, от количества и веса которых на столе появляются трещины? Не вопрос. Разбросать негодяев и приговорить к врачебному четвертованию? Да только за, если бы подобные голубчики нашлись. И нашлись, только не в Йокогаме, а чуть дальше – в Киото.       Кто ж только Йосано одну отпустит?       Выбор то не велик: Куникида утонул в делах по городу, привязан к Йокогаме просто намертво. Акико, несомненно, нравилась его пунктуальность, собранность и рациональность, но в случае рассмотрения в качестве компаньона, то он почётно занял первое место в перечне наискучнейших. Поездка бы сразу превратилась в строго расписанные дни чуть ли не поминутно. Ацуши? Ему бы в Йокогаме обосноваться до конца, не отсвечивая лишний раз в других городах. Танидзаки и вовсе на выездной миссии по городу, его не поймать. Кенджи и Кёка сами по себе дети, а про Рампо вообще стоит помолчать – великий детектив с посторонней помощью находит нужную ветвь метро, а тут, видите ли, другой город!       Остался только Дазай. Единственный приемлемый вариант, тянущий на «ну, пойдёт, куда деваться». Если выбирать между остальными, то волей-неволей думается, что с другими коллегами даже проще было бы. Проще было бы даже исправно сопровождать Эдогаву на все рейсы, посадки и высадки; легче возиться с детьми, которых, по сравнению с взрослым ребёнком в лице Осаму, язык не поворачивается назвать «тяжёлыми в плане ответственности».       Дазай может быть адекватным. Иногда. Когда захочет, когда настроение будет, или когда ему что-то будет нужно позарез. Вот тогда вывернется наизнанку, выпотрошит всё из других, и снова залезет в свою шкуру, лишь бы желаемого добиться. О, этот чёрт был кошмарно изоворотливым, когда требовалось. Но сейчас, кажется, его просто закинули к Йосано, как сопровождение с эффектом плацебо. Чемодан без ручки, стол без ножек – всё это про него. Как если бы скидка на билеты была только при наличии двух пассажиров, и второго пришлось бы брать просто во имя экономии бюджета агентства.       — Превосходно. Еду в Киото на разборки, прихватив с собой ещё одну проблему в бинтах. – Возмущалась Акико на более повышенных тонах из-за открытого шумящего крана с водой.       — Зато никакого расписанного графика, как было бы с Куникидой, – подкидывал плюсы Рампо, – никто не потащит на перрон сразу после выполнения, а значит, сможешь прогуляться по магазинам!       — И, разумеется, прихватить тебе что-нибудь вкусное для разнообразия?       — Схватываешь на лету, Акико!       — Просто ты слишком предсказуем в плане своих хотелок, Рампо.       — Стабильность никому не вредила.       Одно применение Дазая она видела точно – носильщик её покупок. Болтливый, но в тишине не хочется ходить. И тем более одной. И не только потому что придётся нести всё накупленное самой. До счастливого момента похода по магазинам ещё целый путь работы – научить уму разуму не словесно, а вправив мозг в нужное положение внутри черепной коробки. Развлечься, довольствуя слух отчаянными криками в полифонической форме с жужжанием бензопилы или звона металла. Стандартная процедура.       Дазай обладает той ещё двойной личиной: на медосмотре сотрудников изворотлив как змея; в рабочее время, когда делом заняты ровно все, но Осаму к этим «всем» не относится, гоняет балду; а вот в нерабочее время...       Йосано не знает.       Что там кроется за его клоунской маской, приросшей к лицу намертво настолько, что попытка снять её приравнивается к попытке снять собственную кожу? Будто нужно вылезти из одной сущности и вернуться к своей родной, разбитой и тёмной, но своей. Кто захочет смотреть на истертые в порошок частицы его души? Или ещё уцелевшие осколки, которые его внутренняя сущность ещё не заметила? Многие давно сделали вывод, что пытаться разгадать Дазая – стать пленником его разума, повязнуть в паутине мыслей, застрять в болоте вопросов, на которые он никогда не найдёт ответ, кого бы не спрашивал. Потому что спрашивать больше некого.       Иногда Акико жалеет, что может лечить только физически, но никак не морально. Этого, порой, страшно не хватает. Даже для самой себя.       На вокзале было по обыкновению шумно. Вагоны сменялись один за другим, люди менялись быстро. Настолько, что даже мельком не выходило рассмотреть их лица. Они были размытыми пятнами, фоновой картинкой. Ветер, становившийся кратковременным угараном к моменту прибытия какого-нибудь поезда, подхватывал тёмные короткие волосы Йосано, намереваясь запутать и превратить в гнездо, подол плаща Дазая вздымался следом. Драматично, как в каком-нибудь фильме, где все судьбы зависят лишь от одного человека – режиссёра. В реальности же так не бывает. Слишком много событий могут развернуть штурвал, и отправить жизненное судно на дно, где никто никогда не найдёт и не вспомнит.       Детектив смотрел вдаль, ожидая поезд, потом на рельсы. И вот о чём он думает? Акико даже предположила, что он проводит расчёты скорости транспорта со скоростью собственной реакции, чтобы успеть прыгнуть ровно под колёса–       Улыбнулся и лишь побарабанил пальцами по ручке чемодана, будто от скуки. Сложил губы в трубочку и начал тихо насвистывать какую-то незамысловатую мелодию, услышанную по-любому где-то из рекламного стенда. Перевёл карие глаза сначала на табло с примерным расписанием, затем в сторону врача. Задумал что-то, шестое чувство вопило. Зашуршали мелкие камни под обувью, когда он вальяжными шагами направился к ней. Не настойчиво, а как хренов кот.       — Жизнь – наковальня! Поднимайте молоты! – Начал Осаму торжественно, театрально приложив ладонь к сердцу, как на спектаклях, – На молодости – главные дела.       Ах, а вот и первый учтённый приём обольщения. Определённо знал толк в литературе, и как её правильно преподнести до женского слуха, чтобы появилось вакантное местечко в мыслях избранницы.       Не хотела становиться одной из мошек в сплетённой им паутине лимеренции. Просто из принципа гордости. Но решила подыграть, как бы невзначай, для вида. Может, уймётся, а может, только раззадорится. Любой из этих вариантов – трещина в её нервной системе. Если уймётся, то значит, придумает что-то ещё хуже, что-то веселее, для него самого, предыдущего. И самое, зараза, противное – никогда не знаешь, в какой момент в его голове этот просвет случится.       — Наковальня? Интересная метафора, – протянула Акико с нарочито заинтересованной интонацией, – а причём молоты?       — Ну, как же. Жизнь, как наковальня, – начал он уже бодрее, будто предыдущим стихом закинул удочку в разговоре, и поплавок задёргался, – а значит, молотами бы по жизни как–       Вот ты и попался, Дазай Осаму.       Любой глагол, который бы имел дословное значение «треснуть», так и не был озвучен. Он прикусил язык. Причём, почти вовремя. Знал, насколько Йосано ценила человеческую жизнь, как врач, и теперь заговорил о её лишении. Чуть не подписал себе смертный приговор, к сожалению, в его случае. Может, он и хочет покинуть этот мир да побыстрее, но покидать его в сопровождении лязга металла или жужжания бензопилы точно в планы не входило. Больно это! Сколько не коли обезболивающее – скорее от передоза откинется, и этот вариант его тоже не устраивал.       Женская бровь изогнулась в параболе, с немым ожиданием логического завершения фразы, но так и не дождалась. Электронный голос диктора пробормотал номер подъезжающего поезда. Об этом сигнализировал, в прочем, не только громкоговоритель, но и усиленный поток ветра, заставляющий кремовую блузку прилегать к телу.       Повезло тебе. Снова выхватил шанс умереть безболезненно, а не мучительно из-за своего языка.       Животным свойственно зализывать раны. Так вот, может Дазай и не совсем животное, ну или хотя бы представитель разумного, но имеет ту же позицию. Галантным жестом перехватил ручку чемодана своей спутницы и, сложив её, взял за вторую, прикреплённую к самому каркасу, чтобы приготовится поднять багаж на борт. Так называемый перевод темы. Достойный, отвлекающий какую угодно леди, но точно не Йосано – не из тех, кто купится на дешевый манёвр. Как фокус начинающего иллюзиониста, рассчитывающий исключительно на невнимательность и впечатлительность зрителя. О, такие иллюзии создавал Танидзаки, когда только знакомился со своей способностью, не совсем понимая её предназначение.       Транспорт длинный, разделённый на множество вагонов. Кабина машиниста похожа на нос самолёта по своей продолговатости. Как какой-то паразитический червь, типа бычьего цепня. Акико выудила из сумки два билета в сторону Киото, уже хотела протянуть к терминалу, но плоские и тонкие проводники в краткосрочную командировку исчезли из её рук, так и не достигнув устройства. Вот так руки у Дазая, изворотливые, достойные похвалы своей многофункциональностью. Мало того, что придерживает оба чемодана, так ещё и выуживает у врача билеты, сказав ей:       — Будет сделано!       Нет, может Директор или Куникида какую-то нравственно-поучительную беседу с ним проводили, причём с особым энтузиазмом? Раз уж ей пристегнули его на эту поездку, то ладно, пусть выполняет роль невербального исполнителя. Собственные руки свободны, большой плюс, значит можно пройти к местам, запомненным благодаря мельком брошенному взгляду на билеты, перекочевавшие в мужские бинтованные руки.       Душновато, и окна не открыть, иначе снесёт, как с добрым утром, со встречным потоком ветра, когда поезд тронется. Прощай на время, родная Йокогама. Дела ждут в Киото. Самый разгар дня, что поделать. Народа столько, что кажется, как минимум половина города решила мигрировать вслед за детективом и врачом.       Люди в вагоне непроизвольно качнулись в сторону, когда за электронным голосом, объявляющем о закрытии дверей и следующей остановке, которая случится очень нескоро, транспорт тронулся. Лучи солнца пекли кожицу на веках, в случае, если приходилось жмурится от чрезмерной яркости. Высотки города, пять возвышающихся над ним башен, с которых наверняка видно абсолютно всё, что происходит в Йокогаме, отплывали, становились всё дальше и дальше. Некоторые уверены, что посмотри вниз с такой высоты, и люди на земле будут казаться не больше, чем муравьи. Так ли оно на самом деле? Ага, пойди и спроси у Портовой мафии. Точно расскажут, а может и покажут, высунув любознательную тушу из окна последнего этажа, так, для наглядности.       По сравнению с тёмной пятернёй высоток, остальные здания можно полноправно назвать заниженными. Они отражались в водной глади перевёрнутыми, будто ещё один город там, под водой. Ночью Йокогама ещё красивее, волшебное время, когда она покрывается россыпью красноватых или золотистых огней; колесо обозрения особенно интересное – оно, как раз таки, золотисто-оранжевое, в ночное время суток кажется, будто эсперы, обитающие здесь, настолько перечеркнули понятие совести и просто украли солнце с неба, прибрав его к себе. Там – здание, похожее на корму корабля, а чуть дальше похожее на маяк. Не зря же называют крупнейшим «портовым» городом. Вот оно, величие водной стихии там, под громостким мостом, проплывая под которым задумываешься о ничтожности своих параметров в этом мире.       — Обречены навечно берега ласкать свой слух под мерный шёпот вод, – интригующее начало, произнесённое такой завёрнутой интонацией, будто сейчас раскроется мировой заговор, или просто аксиома. – Что синью заполняет каждый грот, приливам подчиняясь и ветрам.       Кусочек телесного плаща мелькнул рядом, а после его носить уже опустился напротив, подперев щёку ладонью, поставив локти на стол. Стихотворение красивое. И прочитано как надо, с нужной интонацией, с толком и пониманием смысла. Видимо, заметил её глаза, зафиксировавшиеся на море последние секунды, которые он счёл достаточными, чтобы начать новую речь, действующую как гипноз.       — Разглагольствуешь литературно чаще обычного. В ударе, Дазай?       — Определённо есть настроение! Литература – потрясающая разновидность эскапизма, и я далеко не первый испытатель подобного занятия.       Осаму страшно бесил временами. Доставлял хлопот, был сплошной проблемой на проблеме. Но... Разговор завязался сам собой. Так обычно и завязываются те самые мотки нитей, которые потом не то что порвать, а даже резать трудно, запутываются намертво. Удивительно, какой же он разносторонний человек. Настолько, что пугает. Вот так и не скажешь сразу, правда ли у него хорошее расположение духа, или просто что-то надо. Разговор <i>не о работе непривычный, чужой, незнакомый.       Умеешь ведь зубы заговаривать.       Пауза, пока Акико распробовала мысль о приятности этого неформального диалога, достаточная для того, чтобы его глаза остановились на море. Веки едва-едва приспустились. Смотрел на воду, и, наверное, думал, что если бы не её присутствие, не чёртово бесполезное неоткрывающееся окно, то точно бы вышел из поезда на полном ходу, проезжающего над мостом. Скорость свободного падения перемножить на массу тела, да помножить на силу притяжения... Да, его шансы значительно возрастут, если он подкрепит свою суицидальную попытку выходом из транспорта, а не просто в воду, как в прошлый раз! Толку то от этой воды, промок только и ударился. Опять найдётся какой-нибудь добрый самаритянин, на грани голода и изнеможения бросившейся за ним в глубины. Ацуши.       Челюсть напряглась. Ангельское терпение Йосано, привыкшей к его выходкам, треснуло по шву, и остатки самообладания ещё как-то придерживали этот шов, чтобы не расползся с концами.       Вот только попробуй что-нибудь учудить. – Повисло в воздухе.       — У береговой охраны есть более важные дела, чем вылавливание трупов, – резко, сухо, точно. Не отрезая мысли, а полноценно так прям отрубая.       — О, Йосано, тут даже не открываются окна!       — Отлично. Тут всё предусмотрено для сдерживания особо буйных детективов.       Он вздохнул, тяжело и драматично. Его лоб с тихим стуком встретился со столешницей, а шуршание рукавов плаща, пока он подкладывал руки, сворачиваясь этаким «комочком», прозвучало отчётливо, несмотря на несмолкаемый шум вокруг.       Его голос стал приглушённым, пока он бурчал тянущее «Не будь такой жестокой, Йосано. Я же знаю, что ты добрее». Добрее, да, но только не с суицидальной проблемой в плаще. Каштановые пряди рассыпались по бежевому рукаву. Он выглядел забавно. Такое слово наверняка Дазаю уже приелось, сколько раз он его слышал и впитывал, понимая как команды светофора: красный – подозрение и поиск пути в глубины его души, из которых никто не выбирался полноценным; зелёный – веселье и, порой, что-то похожее на лёгкую беду с центральным процессором. Когда человек смеётся, значит, он делает всё правильно.       Так ведь?       Акико подумалось, что дай ему волю, и он точно сбежит. Пропадёт, сгинет, смешается в толпе народа Киото, или просто утонет где-нибудь – неважно. Уж если ей и поручено за ним следить, как за неуёмным ребёнком в злосчастный для родительских нервов период, когда начинает исследовать мир не глазами, а руками, то она постарается вернуть его в агентство живым. Хотя бы, мать его, живым.       Прикрыла веки снова. Нет, не пыталась уйти от реальности, а просто с горькотой её принимая. Принимая факт того, что ни один сотрудник бюро не будет стопроцентным идеальным спутником.       Но... Наверное, поладить с Осаму даже проще, чем с тем же Куникидой.       Кажется, передержала глаза закрытыми, как он снова начал читать стихи.       — ...Но мирный сон не для меня, – Акико бы хотела возразить, что она не спала, но промолчала. – Он жжёт тоской сильней огня.       Врач с ленцой приоткрыла один глаз, и увидела, как он положил щёку на сложенные предплечья. С его любовью к литературе меланхоличного типа, ему бы встать, по-хорошему, на сцену, приложить руку к сердцу и прям-таки воздух из лёгких выпускать после каждой трагической точки. Актёрище!       — О да, свободен я во сне, – прозвучало почти как натуральное признание. Даже убедительно. – Но чаще горе снится мне.       Не сомневалась, что, возможно, свободу он обретает только во сне. По нему не скажешь, таланта в двойственности ему не занимать.       Слишком много ты в себе запер. Когда-нибудь тому, что скрывается за твоими стенами, надоест прятаться, и тогда оно вырвется наружу с такой силой, что никакое притворство тебе не поможет. Так нельзя.       Ты человек.       Неполноценный.       Живой в своих страданиях.       Мёртвых в чувствах.       — Это Бронте? Её стихотворения интересные, – второй глаз врача открылся вслед за первым. Знак полного включения во внимание.       — Затрагивают важные темы. Мировая трагедия.       — И тема неравноправия там тоже есть.       — Акико, прошу, не начинай–       Началось. На серьёзных щах разбирали по кусочкам цитаты, приходившие на ум с опозданием. Вдоль и поперёк проехались по содержанию и тонким темам. Особенно активничала врач, растолковывая эту тему, не оставляя собеседнику иного выбора, кроме выслушивания всего обвинительного приговора, предназначавшегося, пока что, не ему. А говорила то как! Прямо как будто имела юридическое образование!       Пожалуйста, Йосано, избавь меня от этой лекции! ***       Акико не церемонилась с правилами. Ванная – полностью в её распоряжении в ближайшее... Явно не имеющее ограничений время. Спорить приравнивалось к тому, чтобы самостоятельно улечься на операционный стол и ощущать все прелести металлических инструментов разной длины и формы где-то между желудком и кишечником.       Вода шумела там, за дверью, а Дазай расхаживал по квартире бесцельно. Обои цвета персика, спокойного, не кричащего оттенка. Приятные глазу, неброские, не скучные, стандартные, можно сказать. Такие обычно не клеят в квартирах, планируемых на сдачу под аренду. Слишком много проблем, разводящихся со скоростью лишайников у бездомных псов. Над комфортом здесь старались, по крайней мере. Но увлекшись комфортом забыли о планировке мебели – куда ни сунься, везде что-нибудь да стоит: громосткая ваза на столе с кривыми ножками, об которые постоянно все бьются ногами; вещи на шкафу, с которых при открытии дверей пыль сыпалась как конфетти; одинокий кактус на подоконнике, сухой и старый, попытавшийся зацепиться за плащ Осаму, но в итоге оставшейся только с потерей парой иголок, что прилепились к ткани.       Порядки здесь наверняка наводила женщина. Ну, а кто ещё может понаставить ваз, коробок и комнатных растений?       Облюбленное местечко.       В Киото даже воздух другой. Вот, что значит «город с меньшей концентрацией экспертов», настолько отличающейся от Йокогамы. Беспроблемный город Японии, на который не совершают покушения, где не крышуют организации одарённых, способных устроить такую бойню как за власть, так и за право вообще существовать здесь.       Йосано вышла с мокрыми волосами – они стали темнее, пряди слиплись между собой благодаря влаге. В такую жару только и хочется залезть в холодильник и не вылезать до тех пор, пока это состояние разогретой духовки на улице не прекратится. Чемодан пристроила у стены, уже открытый и с извлечёнными ею вещами.       Жажда. Ох, как же она мучила! Дазай даже не притрагивался к чайнику, заботливо оставленному в ящике. Какой кипяток? Ему казалось, что из моря можно воды набрать – стакан расплавится от температуры. В чашке, которую он придерживал, плавали чаинки в зелёно-желтой жидкости. А залиты, разумеется, обычной водой, прохладу которой не смогли сохранить до прибытия в квартиру, и она всё равно стала более тёплой.       — Йосано, как смотришь на идею забить на всё и пойти в море?       — Сносно, но сначала дела.       — Это не займёт много времени, только разочек!       — Что в моих словах заставило тебя усомниться в утверждении?       Да только с радостью бы забила, но есть поставленная агентством цель, требующая выполнения. Вот сначала как вылечит всех, а потом и море, и магазины, и встречный ветер. Как говорится, при любом кипише должен оставаться как минимум один трезвый, и Дазай уже выпадает из роли кандидата.       Он тяжко вздохнул, смиряясь со своей участью. Посмотрел в сторону окна – на улице пустыня Деште-Лут. Снова в самое пекло, причём в буквальном смысле. Такова участь миротворцев – помогать другим, не жалея себя, приносить себя в жертву порядку и спокойствию гражданских.       Зато он помогает другим. Как и обещал Одасаку.       Йосано не знает, о чём он думает, глядя на город. Но его карие глаза говорят красноречивее лживой вуали. Он не думает о том, где бы затеряться, чтобы не профилонить работу, он думает о чем-то глубже, дальше, болезненнее.       Дазай не позволил себе больше времени передышки от маски, ставшей вторым, но не истинным «я». Отвлёкся от Киото и поднёс чашку к губам. Его всклокоченные волосы вдруг захотелось пригладить, ибо они вечно выглядят, как изношенная метла. Но это ведь...       Неправильно как-то.       Неправильно это! ***       Порой, детективы преуспевают в решении задач, что кажутся высшей степенью грани понимания человеческим разумом, но отстают в совершенно обыденных вещах. Например, как банальное понимание разности погодных условий разных городов. Они не в Йокогаме, они в Киото, чёрт побери. Настучать по лбу хотелось как по Дазаевскому, так и по собственному, но не в присутствии предыдущего. Потому что прогноз погоды никто не отменял. Погоду не поменяешь, как планы.       Взять зонт никто не потрудился, да и не задумывался о надобности. Зачем, если такая жарища палит? Только жара взяла, да и как обернулась проливным дождём! Кто-то, у кого от солнца сохнут комнатные растения, рассада на подоконниках, или изнывают домашние любимцы, вымаливали у всевышних воду. Их молитвы, судя по всему, были услышаны. Услышаны так отчётливо, что вместо спасительного дождика пошёл ливень, про запас, так сказать.       Плащ Осаму спасал ситуацию ближайшие пять минут, по их истечению сдался и промок насквозь. Женские туфли на пару с мужскими хлюпали по лужам, вынуждая воду расплываться в беспокойных кольцах. Волосы стали похожи на тёмные сталактиты, раздражающе прилипали к щёкам, лбу, так и стремились залезть в глаза, заслоняя и так ограниченный обзор. Ткань излюбленной рубашки прилипла к телу, неприятно охлаждая кожу. С утра и днём этого ой как не хватало, а вот сейчас, когда ливень грозился скорешиться с ветром и просто снести двух детективов, бесплатно докинув до родной Йокогамы обратно, становилось холодно. Неприятно холодно. А ему весело.       — Дазай, знай, на тот свет ты не отправишься, – шипела врач, откидывая со лба мокрую чёлку.       — Хочешь сказать, меня вернут оттуда за то, что так страстно туда рвался, а всевышним не угоден такой переполняемый энтузиазмом грешник? – кое-как расслышала она из-за гула проезжающего мимо автомобиля, колёса которого прокатились по лужам, вызвав шумный всплеск.       — Нет, хочу сказать, что погоду посмотреть было поручено тебе. – На заявление Осаму лишь чертыхнулся. Лень-мигрень. А погода ведь была такая дружелюбная. – Не боги, так я с превеликим удовольствием устрою тебе чистилище.       Он ведь хотел искупаться? Так вот, пусть получает. Колдун чёртов. Это часть его грандиозно-несуществующего плана?       В квартиру они вернулись такими, будто серьёзно из воды вылезли. Если выжать одежду, то можно было вполне набрать ванну, даже осталось бы. Акико была зла. Страшна в гневе, но сейчас похожа на взъерошенную кошку. Какая ирония, что кошки тоже не переносят воду. Это развеселило ещё больше. Пока раздражённый врач заперлась в ванной комнате, Дазай вытряхнул плащ и оставил его на подоконнике, потому что больше негде, вот просто негде. На улице льёт как из цистерны.       Йосано сидела на футоне, закутавшись в какэбутон . Продрогла, промокла до безобразия, ещё и виновник сидит напротив, хотя находиться в поле зрения врача детективного агентства, когда в он в таком состоянии, наверное, не стоит, но ведь угрожающая фраза из рядя «Не скроешься с глаз – на тот свет отправлю» для Дазая не работает, он только рад будет. И добивается, похоже, сволочь.       — Слу-у-ушай, Йосано! – Протянул он с интонацией косвенного привлечения внимания.       — Не желаю.       — Ладно. Это мой просчёт.       — Было бы отлично, если бы твои слова имели физическое влияние, а не звучали как отговорка.       Детектив вздохнул, тяжело, будто парадировал ураганный ветер за окном. Засмеялся тихо, весело, с предвестием чего-то очень не очень.       — Ты прошла сквозь облако тумана, – начал он как бы издалека, драматично, будто повествуя о чем-то давно забытом, – на ланитах нежные румяна.       Акико сжала какэбутон в пальцах. Открыла рот и тут же закрыла. Сейчас скажет что-то трагическое. Осаму театрально перевёл взгляд в сторону окна: капельки прозрачными змейками сползали по стеклу и растекались в маленькие лужицы на отливе; огни Киото переливались, как переливаются грани драгоценных камней. Особенно, под дождём это смотрелось, как кадр из какого-нибудь фильма жанра сопливой мелодрамы.       — Светит день холодный и недужный, – продолжил с натурально звучащей тяжкостью в голосе, как имитация сожаления, горечи, – Я брожу свободный и ненужный!       Вот знает, как стихотворение подобрать. Страшно представить, сколько там их ещё в его отшибленной голове.       — Чего ты хочешь, Дазай? – пробурчала девушка, плотнее закутываясь.       — Главное в том, как отдать тепло, прежде чем стать холодным–       — Всё, отключай свой аудиосборник.       — Душа просит тепла, Йосано! – Запротестовал после отказа.       Ну, ничего же не случится, если они погреются вместе, да? Если будут сидеть под одним какэбутоном, как промокшие амадины? Колючки врача были растопырены, и вот сейчас, замёрзшая, сидящая под мягким укрытием, злая, она напоминала тот кактус на подоконнике. Неуверенное движение, и она скинула с женского плеча теплую и слегка промокшую ткань, немым жестом приглашая. Не без особого «но», мол любая выходка будет караться незамедлительным переездом Дазая на веранду. Чисто из-за своей медицинской профессии, заключающей в себя безотказную помощь абсолютно всем, даже если нуждающийся – источник проблем.       Осаму пристроился рядом с ней, не касаясь, хотя покрывало определённо не предусмотрено на укрытие сразу двоих.       Это не положено.       Ну, как-то... Странно?       Даже дефективно, что ли.       Но почему так хорошо?       — Знаешь, Акико, что разогревает быстрее мокрого какэбутона? – Голос тихий, бархатный, обволакивающий.       — М, физические нагрузки, – отмахнулась врач.       — Не-а!       — Ну так просвети, Парацельс.       Дазай самодоволен до чёрта. Влез в её личное пространство, теперь ещё и поймал интерес. Обольститель с подвешенным языком, что воспроизводит все его остроумные мысли. Учить врача врачебному, да где это видано. В полумраке небольшой комнатки, которую даже можно было назвать тесной, его глаза казались шоколадными, а волосы после дождя будут пушистыми, вьющимися сильнее обычного, напоминать въерошенное гнездо, построенное криволапым пернатым. Поймала себя на долгом взгляде, изучающе направленном на рядом сидящего.       — Есть гормон окситоцин, – пояснил он, – а благодаря чему он хорошо вырабатывается?       Йосано усмехнулась. Ей ли не знать.       — Выпрашиваешь, значит?       «Я не выпрашиваю.» – говорили его глаза, а не лживый язык.       «Ты ведь тоже этого хочешь, Акико?»       Он, сидящий к ней боком, разворачивается корпусом.       «Так ведь нельзя, правда?»       «Тогда почему это чувство в животе, будто пламя посреди ледниковых руин, берёт управление мыслями?»       Он больше не лжёт, не притворяется, не говорит.       Она больше не бурчит в злобе, не укутывается как гусеница.       — Да, ты права, Акико. Это альтернативно правильному, противопоставление здравому смыслу, гротеск адекватности, – слова звучат как гвозди, забиваемые в крышку гроба трезвого рассудка.       — Мы ведь не вспомним это? – это не надежда, а вопрошение у самой госпожи судьбы, просьба о милости.       — Надеюсь, Акико.       Это же просто стимул для выработки окситоцина, верно?       Первое прикосновение похоже на лепестки ирисов, крылья бабочки, драгоценный шёлк. Что-то очень гладкое, без единого изъяна, без малейших зазубринки и недостатка. Мягкие, влажные от дождевой воды, с терпким привкусом бархатной, ещё не стёршейся помады. Они не сладкие, они пряные. Едва уловимая нотка вишни от виска, и в его голове возникает ощущение карусели. Он хотел распрощаться с этим миром, сгинуть в необъятную пустоту, исчезнуть из жизни, но сейчас чувствует, что возноситься куда-то в небо, туда, где ему не положено быть. Это ощущение, будто его тянут разные стороны – в глубины Японского жёлоба, в неизвестность Рюсэндо, в тьму Тайсяку, но и в другую сторону – на вершину Фудзиямы, в заоблачный предел, в сам рай наконец.       Её ладони, без привычного перчаточного покрытия, тонкие и изящные, легли на мужские плечи, задержались всего на долю мгновения и соскользнули к спине. Чувствовали кожу через ткань полосатой рубашки, и пальцам с до чёртового совершенства развитой мышечной памятью не составило труда нащупать складки бинтов, слои которых переплетены друг с другом, закреплены в нахлёст. Ткань тонкая, мокрая, а вот её пальцы уже согреты теплом какэбутона. Обжигающий контраст, вынуждающий слегка поддаться вперёд, уверенно, но осторожно прильнуть ближе.       Её губы – это дьявольское наслаждение, ниспосланное богами для абсолютного безумия. Для апокалипсиса и крушения нейронных связей его мозга.       Отвлекающее движение губами, захватившими её нижнюю, и его ладонь легла на женскую спину, на место между лопаток, с непомерной теплотой, как если бы Дазай вдруг стал ходячим бинтованным радиатором. Йосано не сочла это наглостью только по причине того, что все границы потеряли своё значение ещё в момент, когда она позволила ему поселиться рядом.       Чёрт.       Чёрт, чёрт, чёрт–       Дьявол его забери, голова теряет способность мыслить от слова абсолютно, передавая контроль только чувствам, давно похороненным. Стучащие по отливу водяные капли превратились в одну сплошную дифференциальную мелодию, закольцевировавшийся белый шум на сломанном передатчике, протяжный гул, бьющий с идеей пробраться во внутреннее ухо. Не осталось, ровным счётом, ничего, кроме этой неправильности. Но, как горько известное правило – запрети что-то человеку, и желание воплотить запретное станет превозмогать.       Губы разомкнулись с тихим звуком, сиюсекундно опаляя тёплым потоком дыхания. Не дышал всё это время? Или решил, что умереть от нехватки кислорода во время поцелуя – просто гениальная затея? О, как было бы драматично, и погиб бы с прекрасной дамой, всё как и хотел. Аромат вишни вскружил голову, и он позволил своим губам почти касаться её виска, тонкие, тёмные, ещё не высохшие пряди защекотали чувствительный кончик носа. Здесь запах такой яркий, что краткосрочный приступ мигрени прокатывается по префронтальной коре. Показалось, что эта ягодная дрянь вытеснила нехилый процент кислорода в его лёгких. Аромат вишни окутал, пленил, проник под кожу.       Пальцы Акико нащупали его выпирающую ключицу и сдавили, отрезвляя от опьянения моментом. Голос коснулся его уха, томный но отчётливый, не оставляющий ни лазейки для игривого предлога повторить.       — Не наглей, Дазай, – проговорила она, обхватывая ключичную кость двумя пальцами, как если бы хотела забраться в глотку.       — А так хотелось, – вздохнул он, отстраняясь на никчёмное расстояние.       — Теплее стало?       — Мне твоего тепла, святая женщина, достаточно, чтоб наш безумный путь в стихах моих соединился с вечностью!       Теплее определённо стало. Но не только физически, но и где-то в животе. Хотя пока это можно списать на послевкусие эйфории. ***       — Где его носит? В городе новая война начнётся, он не узнает! – Возмущение Куникиды не знало предела.       — Кажется, он ушёл с Йосано-сан в сторону крыши, – напомнил Кенджи, заботливо протирающий листья зелёному растению в глиняном горшочке.       — Он уговорил её на двойное само–       — Йосано просто нуждалась в совете, – с ленцой откликнулся Рампо.       — Чего?       — А ты вы не знаете? Какое упущение! Дазай стал разбираться в гормонах и их верном поддержании!       — А вы уверены, Рампо? Не смею сомневаться в ваших дедуктивных способностях, но Дазай – существо, не подчиняющееся логике.       — Не сомневайся, Куникида, иначе бы его бы уже в лесу находили по частям!       — Кенджи!