... 🥰💥💥💥💥😼

Долина ветра. Поляна. Чашечка уже не помнила, сколько лежит. Может, минуту. Может, час. Может, день. Трава давно перестала щекотать, лишь вяло проминалась под её телом, как старая перина, которая помнит всё. Белые цветы, что рассыпаны по всему полю, будто в нежном танце ласкали воздух, а те бутоны, что оказались подле неё, гладили фарфоровое тельце. Ветер дул нехотя, томно, будто у него самого не было сил на полноценный вздох. При этом он еле как нес на себе сухие листья, как старую обиду, что отнимала последние силы. Девушка хотела бы заплакать от обиды, но даже слёз в глазах не осталось – только сухость во рту и пустота в сердце. Поле не пыталось её утешить. Оно не шептало сказки о решении проблемы самой по себе. Оно просто лежало под ней, принимало тяжесть её уставшего тела и молчало. Облака наверху медленно перекатывались с боку на бок, закрывая яркое солнце, делая мир будто приглушённым. Горы на горизонте уже не горбились они просто лежали, распластанные, как она. Никто не говорил ей "вставай". Никто не обещал, что обида пройдёт. Только ветер иногда вздыхал и гладил её по плечу, не требуя ничего взамен. За что они с ней так? Почему её не замечали после появления Пшики? Что она чувствует теперь? Ничто не даст ответа. Шуршание где-то в дали. Будто более живое, чем шелест травы или дыхание ветра, будто оно чье-то. Чашечка, убитая морально, заметила его не сразу – лишь тёмный, неясный ком посреди серого поля. Но ком этот шевелился, приближаясь. Вдали показался высокий силуэт обджекта. От него веяло металлом, слезами и чем-то жестоким. Его шаги были еле слышны – трава и ветер, как старые друзья, прятали ненужные звуки ходьбы шёпотом. Этот некто, до самых плеч укутан в плед, что тяжело волочился по степи, мешая и затормаживая, но фигура упрямо шла на неё. Напряглась ли фарфоровая? Да, определённо. Напугана? Ни капли. Ноги поджались к телу, а сама она из положения лёжа аккуратно проскользнула в положение сидя. Трава, что была под её спиной всё ещё прижималась к спине, будто ожидая скорейшего возвращения. Ветер тревожно воя, дул прямо в левый бок, ударяя в ручку кружки. Силуэт становился всё чётче. Кнайф. Это Кнайф шёл к ней. Бывший друг Курасана и враг до исключения хлебобулочного, член команды "Цветущий май" и грубый, проблемный обджект. Возможно, раньше это отпугнуло Чашечку от него, но сейчас было всё равно.. Нет, то, что он не из "Банды" даже радовало, но лишь это. Девушка расслабилась, теперь безразлично смотря на резчика, что уже был в метре от неё. Кнайф вяло, лениво опустился на траву рядом. Плед на нём лежал бесформенной кучей, скрывая деревянную рукоять, сужающуюся ближе к лезвию. Он долго возился, шурша тканью, а потом резким движением набросил край пледа прямо на Чашечку. Тяжёлая, колючая шерсть накрыла её фарфоровое тело, почти до самого ободка, спрятав и ручку, в которую дул прохладный ветер. Плед пах пылью и чем-то горько-кофейным, но то, что от него пошло первое за долгое время, было столь нужным – тепло. Резчик тихо выдохнул, будто впервые за всё это время расслабился. – Ждёшь, пока треснешь? Холодно же, особенно для такой, как ты, неженки, – голосок грубый с хрипотой Кнайфа, хоть и язвил сейчас, но в нём искрилась некая.. Забота? – Кнайф, не страшно треснуть, если жизнь ничего не стоит. – В ответ – тишина. Резчик тревожно взглянул на Чашечку, но в взгляде было ещё.. Понимание. Два обджекта были на дне, только пока Кнайф пытался как-то сопротивляться, Чашечка устала, сдалась не начав, избегая друзей. Минут пять они сидели так в тишине, пока ножичек не приобнял фарфоровую, поглаживая один из рисунков листка на её спине, будто утешая заранее, аккуратно, как дорогую статуэтку. Выдох, вдох. – Чашечка.. Как думаешь, Краткий правда перестанет нас больше трогать? – девушка медленно перевела взгляд со своих колен, поджатых к телу, на говорящего, в голосе которого появилась слабая неуверенность, но всё тоже тепло. – Ну.. После всей этой.. После ультиматума? – Она хлопает глазками, быстро-быстро, будто не ожидая вопроса, показывая это мимикой личика, но вскоре взгляд падает на траву под ногами, а лицо принимает преждее спокойствие и безразличие. – Всё равно. Отстанет или нет.. Он в любом случае воскресит из-за этого тупого шоу, да и скоро всех нас исключат.. Как минимум, меня и тебя точно, так что не переживай. – Голос холодный, безразличный. Она говорит неспеша, лениво, из-за чего каждое слово слышно четко. – Неужели тебя ни чуть не радует, что мы смогли избавиться от этой наглой рожи? Вместо него теперь у нас этот... Фиолетовый. – Ёшка, – уточняет Чашечка. – И разве ты ему доверяешь? Он друг Краткого. Звездоглазый может быть, такой же.. – И.. Ты права. Но всё же.. – Кнайф запнулся. Он уставился на свои колени, обтянутые старой колючей тканью, словно выискивая там ответы. – Всё же этот ультиматум... Мы ведь заставили Краткого отступить. Ты вообще понимаешь это? Малиновка впервые в жизни понял, что мы личности, что мы живые... Я думал, обджекты на такое вообще не способны. Думал, мы просто декорации для его дурацких игр... Я.. Я правда уже так думал, признаю. – Тихий, болезненный смешок над собой же. Чашечка тихо вздохнула, сильнее кутаясь в плед. Колючая шерсть немного согревала фарфор, но внутри всё равно оставался лед. – И что изменилось, Кнайф? – её голос прозвучал как шелест сухой травы. – Ну, испугался он. Ну, ушел. А мы? Мы остались теми же. Нас так же ломают. Просто теперь это делает кто-то другой. Или мы сами ломаем друг друга. Моя команда.. Они не слушали меня, из-за чего в одном из испытаний погибли, проиграли.. Глупые.. – Резчик промолчал. Он скосил на нее взгляд. Чашечка сидела неподвижно, безразлично глядя в пустоту перед собой. На ее глянцевом боку тускло отражалось серое небо. Она выглядела такой... Пустой, Сдавшейся. Внутри Кнайфа что-то болезненно кольнуло. «Начерта я вообще здесь торчу? — пронеслось в его мыслях. — Зачем притащил этот дурацкий плед? Навязываюсь...» Он ведь никогда не был альтруистом. Но сейчас, глядя на её хрупкое тело, Кнайф против воли вспоминал её прежнюю. До того, как Краткий устроил всю эту чертовщину. В её старом дизайне, с теми белоснежными стенками и немного резкими углами, в ней было что-то... от Лампочки. Не глупый позитив, нет, а какая-то хрупкая, чистая искра, которую на этом шоу методично затаптывали в грязь. После начала шоу.. Нет, после первых испытаний.. Он видел, как Чашечку ломают точно так же, как когда-то ломали его самого. Сначала Курасан, потом все остальные. Они ни оскорбляли, ни боялись, но игнорировали. Чашечка шла по его стопам прямо на самое дно одиночества. А Кнайф слишком хорошо знал, как там, на этом дне, холодно. Он понимал, что просто ОБЯЗАН сам себе, Лампчке, старому другу и самой Чашечке, помочь фарфоровой. Но как ей помочь, если та не хочет раскрываться? Может, так же, как раньше поступила с ним Лампчка? Осознание. В один миг, резчик осознал: сама Чаха не заговорит. Слишком сильно замкнулась, покрылась защитной глазурью, потерявшись в собственной обиде и боли. Чтобы она доверилась, ему нужно было самому сделать шаг со скалы – открыться первым. Ножичек судорожно выдохнул, его голос стал тише и потерял всю привычную язвительность: – Знаешь... Лампочка бы сейчас нашла что сказать. Сказала бы какую-нибудь глупость про дружбу, улыбнулась бы... Помнишь её? Вы.. Давно не общались просто.. – Ножичек скосил на Чашечку быстрый, почти робкий взгляд. Чашечка едва заметно вздрогнула. Имя участницы отозвалось внутри странным, колючим чувством. – Помню, – тихо ответила фарфоровая. – Она ведь чокнутая на всю голову со своими светодиодами, жрущая древесину.. И сейчас сидит, изолированная, – Кнайф горько ухмыльнулся, продолжая медленно поглаживать рисунок листика на её спине. — Да, чокнутая... Но она... Она единственная, кто не смотрел на меня как на кусок ржавого хлама. Даже сейчас, когда вокруг этот ад. Но... Её эта опухоль охватила... А я опять один. Возможно, я сейчас покажусь эгоистом,но.. Чертовски паршиво быть среди толпы, которой на тебя плевать, зная, что искренне поговорить тебе почти не с кем. Не подумай, Лампчка была мне.. Она была мне дорога, очень.. Я часто сижу под дверью той комнатушки, прислушиваясь.. Но не решаюсь войти. Чашечка опустила голову, уткнувшись подбородком в колени. В груди, прямо под фарфоровой оболочкой, заворочалась глухая, темная зависть. Ей стало почти физически тошно. Зависть. Она завидовала Лампочке. У той был кто-то, кто так сильно дорожил ею. Кто-то, кто сидит сейчас в Долине Ветров и думает о ней с таким теплом. У Лампочки был Кнайф. А у неё, у Чашечки? Курасан, которого она когда-то считала близким, променял её на новую подружку, как только появилась Пшика. А теперь эта булка ещё и с треском вылетела из шоу, оставив Чашечку одну расхлёбывать последствия в банде. Курасан оказался эгоистичным мудаком, который думал только о себе, и даже защитить её толком не успел или не захотел. У неё не было своего «Кнайфа», который выслушал бы, который на руках принёс бы к Ёшке, если что-то случилось, которые не сидел бы под дверями, прислушиваясь к каждому её вздоху. – Рада за неё, – сорвалось с губ Чашечки прежде, чем она успела себя остановить. Голос дрогнул, выдавая тщательно скрываемую обиду. — У неё есть ты. А у меня... У меня будто никогда и не было. – Кнайф удивленно приподнял бровь, но руку с её спины не убрал. Тон фарфоровой впервые за весь вечер перестал быть безразличным, в нем закипали слезы, которые она так долго прятала. – О чем ты? – тихо спросил резчик. – У вас же там... Целая свора. Нансенсу, Замазыч этот, ну и Стёрка. Эта ваша «Банда». Вы же вечно держались вместе. – – «Банда»? – Чашечка горько, хрипло усмехнулась, и этот звук показался Кнайфу опасным, будто фарфор внутри неё действительно дал едва заметную трещину. – Да нет никакой банды. Не для меня. Знаешь... я ведь думала, что мы с Нансенсу подруги. Правда думала. Мы общались, нам было весело, она... она хорошая, правда. Но это всё не то, Кнайф! — её голос сорвался на беззащитный, отчаянный писк. — Она никогда бы не пошла ради меня против Краткого. Она никогда не принесла бы мне плед в Долину Ветров. Она никогда не утешала бы меня тут... Наша дружба... Она была, да! Но она, моток спутанных линий, что кроме своей любимой фразы ничего не знает! Ну нет у неё чувств и переживаний, ей просто..не хочется быть одной! С ними она одна, ведь.. Пшика во внимании... – Чашечка резко повернулась к Кнайфу, сбрасывая плед до плеч. В её глазах, обычно пустых и спокойных, сейчас горела такая глубокая, накопленная за несколько серий боль, что ножичку стало не по себе. – А остальные... Стоило этой Пшике появиться в команде, и всё! Про меня забыли! Мое мнение больше ничего не значит, девчонки смотрят только на неё, Курасан перед вылетом вообще меня не замечал! Меня просто... стёрли, понимаешь?! Из-за этого дурацкого шоу мы все превращаемся в эгоистичных тварей. А мне... Тошно от них. Тошно от того, как они лицемерно просили меня вернуться перед испытанием. Им плевать на меня, Кнайф. Им просто нужен был лишний голос для ультиматума и лишние руки, чтобы не проиграть. – Она договорила и тяжело, прерывисто задышала, глядя на свои колени. Плод её одиночества, который она взращивала внутри себя с седьмой серии, наконец-то лопнул, оставив после себя лишь выжженную пустыню. Она высказала всё. Кнайф молча смотрел на неё. В его деревянной рукояти и металлическом лезвии сейчас происходила нешуточная борьба. Он узнавал в её словах себя – того самого Кнайфа, которого Курасан шпынял на глазах у молчаливой, согласной со всем толпы. Резчик вздохнул. Он придвинулся еще ближе, так, что их бока соприкоснулись, и резким, но удивительно аккуратным движением натянул колючий плед Чашечке на самую голову, укутывая её, как в кокон. – Значит, они все идиоты, – твердо и угрюмо отрезал Кнайф. – Раз не видят, кого променяли на эту аэрозольную пустышку. –Он обнял её уже обеими руками, прижимая хрупкую кружку к своему холодному, металлическому телу, делясь тем единственным теплом, которое у него осталось под этим пледом. – Тебя они знали так долго.. А она только появилась... Они не достойны тебя. И.. Чашечка в этот момент почувтвовала, как стало больно и легко одновременно и как что-то жгучее прокатилось по щеке. Заплакала. Показала свою слабость, эмоции.. И это было как освобождением. И Кнайф, вместо того чтобы оттолкнуть, лишь начал гладить по спине, молча, не нарушая момент. Слишком рано... *** Тишина. Оба умолкли на какой-то срок. Лишь шепот ветра и всхлипы Чашечки. Тепло от пледа согревало двух обджектов, а поляна давала ощущение малой безмятежности.. Первым говорить опять начал Кнайф. Он сорвал цветок неподалёку, а после ещё, ещё.. Венок. Неумелые руки начали плести венок, пока грубый и тихий голос начал искать решение. – Хватит с тебя. Хватит с тебя Пшики, Замазыча, Стёрки.. Все они не заслуживают тебя. Они делают больно. Уходи из "Банды". – Что? – Спросила Чашечка дрожащим голосом. – Уходи из "Банды". Они кинули тебя? Кинь их. Отплати им той же монетой.. Присоединяйся к "Цветущему маю". Да, сейчас Ёшка не позволит из-за количества участников.. Но появится новый участник этого шоу. Он в любом случае будет отдан "Банде".. – Пальцы аккуратно плели венок, но даже так он был немного кривым, потрепанным. Нож будто пытался правильно сложить мысль и вплести в узел из цветов, иногда добавляя новый цветок. – Чашечка, ты станешь такой же, как я, если не уйдешь... Нет, будет хуже. В "Цветущем мае" я хотя бы смогу тебе помогать, даже в раундах будем бок о бок.. – Но.. Кнайф... – Я не заставляю.. Просто.. Просто я вижу твою боль и предлагаю лучшее решение. Опять тишина. Теперь без всхлипов от Чашечки, но с тяжёлыми вздохами Кнайфа. Венок окончен. Ножик одел этот потрепанный, "уставший" венок из нежных, хрупких цветов на фарфоровою, как корону. – Венки... Успокаивают. Правда ведь, милая Чашечка? – Да. – Пошли к остальным или хочешь побыть ещё тут? Если второе... То мне уйти? – Нет, не уходи... Давай.. Просто ещё пару минут посидим на этой поляне под пледом?