Часть 5

Кажется, вчера мы знатно напились... Боги, какой был-то повод? Или повод уже не нужен, когда тебе за... ладно, не будем о цифрах. Кажется, я уже точно НЕ в том возрасте, чтобы глушить вино как Крэбб и Гойл на первом курсе. С горечью и надеждой призываю антипохмельное зелье — выпиваю залпом, как в старые добрые времена. Пара минут — и Господи, да! Голова снова ясная. Мир не рушится. Вчера вечером я успел закончить работу, встретить маму, отвезти её в новую квартиру. Малфой-мэнор пустует с тех пор, как она ушла от отца. Он так и не понял, что чистота крови — это не то, ради чего стоит терять семью. Идиот. Каждый раз, закрывая глаза, я ощущаю эту боль. Круциатус — проклятое воспоминание. Тёмный Лорд тренировался на мне, ещё во время войны. Тогда я выработал чёртову привычку терпеть. Но когда твой собственный отец пытает тебя только за то, что ты отказался жениться на «правильной» чистокровной сучке... это больнее в сотню раз. Ком в горле, зубы сжимаются. Мама ничего не знала. До того самого дня, когда вышла из душа, а она почему-то зашла ко мне в комнату без стука. Следы на теле скрыть не получилось. Она же лучший целитель, всё поняла с одного взгляда. У неё тогда лицо стало белым, как простыня. Это стало началом конца их брака. Их возможной любви, если она вообще была. Последняя капля. Ночь перед Рождеством. Мама входит в кабинет отца, не постучав. Видит меня, скрюченного на полу, в слезах, в слюнях, дрожащего. Говорят, она смотрела на него так, будто видела впервые. И не проронила ни слова. Просто забрала меня. Мотаю головой. С силой. Зачем я это вспоминаю? Вскакиваю с кровати — за окном уже вовсю день. Душ. Мой спаситель. Когда горячие капли касаются лица, стекая по коже, вчерашнее накатывает с новой силой... Мы сидим с мамой в гостиной. Только закончили ужин. На стеклянном столике — бокалы с розовым вином. Мама, представьте себе, уже лучше меня разбирается в магловской технике. Включает кино с загадочным видом: — Ты должен это видеть. Идеально. «Начало». Сюжет — какой-то безумный лабиринт, но меня затягивает. Разговор о её поездке в Рим сам собой сходит на нет. Мы увлечены. И в тот самый момент, когда я наконец осознаю причину смерти Мэл — в гостиную врывается Паркинсон. Мама вздрагивает и роняет бокал (левитация, спасибо). А я подскакиваю с дивана, как ошпаренный, и бросаюсь к ней: — Что случилось?! — оглядываю подругу, сердце колотится где-то в горле. — Ты цела? Что за...? Она хватает ртом воздух, руки трясутся. — Я... я... — Паркс, говори! — я уже хмурюсь от злости и страха. Мама молча левитирует новый бокал и вино: — Нам это понадобится. — подмигивает, но взгляд тревожный. Усаживаемся. Пэнси залпом осушает бокал, выдыхает и начинает тараторить: — Я рассказала ей. Всё. О своих предпочтениях. Да, мы дружим не так долго, но я доверяю ей. Когда я смотрю в её глаза... я знаю. Она никогда не осудит. Не отвернётся. Не скажет, что я «какая-то не такая». Она несётся как метла на форсаже. Я пытаюсь вставить слово — бесполезно. — Мы встретились в министерстве, я заверяла патент. Она шла в соседний кабинет. Тогда я не понимала, что эта ведьма забыла в моей жизни... А теперь знаю. — Так! — рявкаю я, перебивая эту сороку. — Кого — «её»?! И что ты несёшь? Она смотрит на меня как на полного идиота: — Гермиону Грейнджер! — Кого?! — мой голос срывается на фальцет. Мы с мамой переглядываемся. Я чувствую, как моё лицо вытягивается в perfect удивление. А эти две ненормальные начинают хохотать — в голос, до слёз. Я понимаю, как глупо выгляжу, и... смеюсь вместе с ними. Пэнси успокаивается первой, и мы наконец слушаем историю о самой лучшей женщине в её жизни. Подруга рассказывает, мы выпиваем «несколько» (назовём это так) бутылок вина. Мама явно вынесла из мэнора самые ценные запасы. Оказывается, Грейнджер не работает в Министерстве. Она помогает восстанавливать бизнес другим волшебникам, становится совладельцем. А самое безумное — она купила виноградники в Испании! Это огромная тайна. Знает только Пэнси. И теперь эта пьяная змейка берёт с меня непреложный обет. — Ты с ума сошла?! — возмущаюсь я. — Какой обет?! Кому я, блять, расскажу? Мама, угомони её! Я же говорил, не наливай ей больше! — На колени, Драко Люциус Малфой! — командует мама с совершенно серьёзным лицом. — Ты дашь своей сестре этот обет и не выделывайся! Я выпал. Эти ведьмы точно шизанулись. Но... встаю на колени. Обхватываю кистью руку Паркинсон. Даю клятву. Ей мало. — Теперь клятва на кровь! — глаза горят. — Ага, ещё на мизинцах и на слюне, — огрызаюсь я. И тут же жалею. Она плюёт себе в ладонь и тянет её ко мне. — Идиотизм, — вздыхаю я, сплёвываю в свою руку — и мы обмениваемся мерзким, мокрым рукопожатием. — Зато ты меня любишь! — она сияет, довольная, как дракон в куче золота. И я узнаю. Что Грейнджер любит апельсиновый сок, у неё аллергия на лук, она всегда чихает от пыли (но книги не бросит никогда). Она обожает полевые ромашки и персиковый влажный пирог. Капучино на кокосовом молоке, без сахара — а в грустный день с сиропом. Вот так я узнаю о девушке, которую дразнил всю школу, больше, чем за все семь лет учёбы. Чувствую себя последним ослом. — Я рад, что у тебя появилась подруга. Хоть это и Грейнджер, — улыбаюсь я. Тут же получаю удар маленьким кулачком — и меня начинают щекотать, как мальчишку. Кажется, Пэнси осталась у мамы. А я давно не могу спать не в своей постели. Но на душе — странное, тёплое, почти счастливое спокойствие.