Сентябрь, 1914 г.

      Пальцы бегают по клавишам расстроенного пианино, как пауки с их отвратительными длинными ножками. Какими тварями только не полнится этот мир? Насекомые, паразиты… Люди.       Даже пустая и относительно тихая, таверна всё равно пахнет ими. Невыносимо смердит потом, пивом и куревом, воняет их грязными разговорами, гадкими мыслями, их праздностью, похотью, жадностью и страхом. В этом все люди — уйти и надолго оставить после себя шлейф своей мерзости, который въедается во всё, чего они касаются. А в меня въелся только один запах, который я не могу смыть с себя и стереть из памяти, как ни пытаюсь. Запах твоих дешёвых цветочных духов, смешанный с запахом табака и твоей кожи.       Мне всегда казались отвратительными курящие люди, особенно женщины. Сами травите свои жалкие тела какой-то дрянью и находите это премерзкое занятие весьма «полезным» для нервной системы. Вы всегда так делаете — оправдываете всю свою гниль, притворяетесь святыми, когда каждый из вас готов продать мне душу за свои самые низменные желания.       Но когда сигарету к губам подносишь ты, когда на её краю оставляет след твоя до вульгарного красная помада, когда ты выпускаешь кольца серого дыма и твоё лицо на мгновение пропадает в мутном тумане, от этой картины невозможно отвести взгляд. Ты сидишь, закинув ногу на ногу, качаешь своим изящным высоким шнурованным ботиночком на каблуке, и иногда подносишь к алым губам бокал с алым вином. Колечки тёмных кудрей выбиваются из-под шляпы, шёлковые перчатки лежат рядом на стойке, лисьи глаза с длинными пышными ресницами бросают по сторонам хищные взгляды.       Ты знаешь, что все на тебя оглядываются, что они шепчутся о тебе, но сидишь с самым гордым и надменным видом, будто ты здесь хозяйка. Наглая самонадеянная девчонка с больным самолюбием и непомерными амбициями. Ты такая же, как все — жадная и эгоистичная, хочешь всего и сразу, и только для себя, только собственный успех и собственное благополучие тебя и волнует. Ты ведь для этого со своим журналистом закрутила? Чтобы он помог тебе подняться по карьерной лестнице?       Знала бы ты, что я могу с ним сделать.       Сегодня ты не пришла. Зачем тебе? Ты ведь была с ним. Гуляла, осматривала окрестности, слушала истории из его жалкой короткой жизни, обсуждала свою и его писанину. Смеялась, держала его под локоть, позволяла касаться себя и смахивать воображаемые пылинки с твоих плеч. Я приполз сюда, как послушная ручная псинка, весь вечер вздрагивал от каждого хлопка этой скрипучей двери, но ты не пришла. Что тебе какое-то битьё по расстроенным клавишам, когда есть он, твой царь и бог?       Могу сделать. Но я не буду, потому что это заставило бы тебя страдать.       Ты ведь и сейчас с ним, да? Пока я здесь, четырнадцатый раз сбиваюсь на одном и том же простецком месте, ты зашла в соседнюю гостиничную комнату. Теперь ты даёшь ему расшнуровать твоё платье, и оно падает на пол; даёшь смотреть на твою кожу матовую кожу, усыпанную родинками, прикрытую белым шёлком и кружевом; на твои длинные стройные ноги, обтянутые полупрозрачными чулками с высокими подвязками; даёшь снять это всё с себя, сантиметр за сантиметром, распустить твои волосы, рассыпать кудри по подушке, целовать твою шею, плечи и грудь, твой живот, твои бёдра. Но разве может он целовать тебя так, как мог бы я?       Пятнадцатый раз. Один и тот же треклятый пассаж, который всегда удавался мне весьма виртуозно, теперь звучит как упражнение школьника с деревянными крюками вместо рук. Потому что эти руки больше не хотят касаться клавиш, они хотят касаться тебя. Я мог бы так целовать тебя, так прикасаться к тебе, что ты сходила бы с ума от наслаждения. Но что Красавице до Чудовища, когда у неё есть Прекрасный Принц?       Впрочем, жалкие позывы плоти — это самое ничтожное из всего, что со мной делают мысли о тебе. За всю свою уныло бесконечную жизнь я знал бесчисленное количество разных женщин, всех возможных цветов, комплекций и запахов. Я знаю всё о твоём теле, о твоих мыслях и даже о твоей душе. Знаю, чего ты хочешь и чего только можешь захотеть, и всё это я могу дать тебе. Могу достать тебе звезду с неба, могу разверзнуть глубины ада и отправить туда всех, кто смел причинять тебе боль, могу бросить весь мир и себя к твоим ногам, вот только всё это тебе не нужно. Я тебе не нужен.       Ты улыбаешься, когда мы обмениваемся дежурными приветствиями. Ты позволяешь себе дерзости, ты глядишь исподлобья и кусаешь губы, но не потому, что тебе нравлюсь я, а потому, что ты сама нравишься себе такой. Тебе нравится упиваться своей силой, мило строить глазки всем подряд, чтобы втереться в доверие и добиться того, что тебе нужно. Взять тебя туда, куда тебе не положено ехать, помочь в поисках чьего-то глупого ребёнка, дать тебе наконец это чёртово интервью, где всё, от первого до последнего слова — ложь и выдумка. Но ты с радостью принимаешь эту ложь, и даже не пытаешься заглянуть за неё, ужасно гордая своей победой.       Если бы ты только знала, с кем имеешь дело, наивная глупая смертная… Тогда ты бы не смотрела так смело, не дерзила так открыто. Ты бы тряслась при одном лишь моём появлении, твоё сердечко колотилось бы от дикого, животного страха. Твоё маленькое, испуганное сердечко, кусок мышц, сухожильных хорд и трабекул. Я могу взять силой всё, из чего ты состоишь — завладеть твоим телом, проникнуть в твою голову, купить твою душу. Это, в общем-то, и есть моя первостепенная задача — добраться до твоей души и выторговать её любой ставкой, на которую ты согласишься. Но всё это не имеет никакого смысла без куска мышц в твоей груди, без твоего чувства. Без твоей любви, за которую я мог бы продать душу сам себе, но тварям вроде меня душа не положена.       Вы — люди, — паразиты на теле земли. А мы — демоны, — паразиты на вашем теле. Столько лет высасывать из вас все соки, как вошь или клещ, презирая и ненавидя вас, а втайне… завидовать вам? Тому, что ваши дрянные жизни, такие маленькие и короткие, хотя бы имеют какой-то смысл? Родиться, жениться, расплодиться и умереть. Ограниченный цикл, в который можно вложить всё, что угодно. А моя участь — бесконечное скитание, бесконечные сделки, бесконечные поиски без надежды на избавление, потому что благость вроде смерти и забвения мне не светит.       Я помню все рассветы и закаты вашей цивилизации, все восхождения к небесам и падения обратно в бездну. Туда вас почему-то тянет с особенной силой, непреодолимым желанием слиться с самой низменной грязью, разрушить всё до основания. Вас даже не нужно ни на что уговаривать и искушать — вы сами прекрасно знаете путь. Вас нужно лишь легонько подтолкнуть к краю, и вы с радостью разбежитесь и прыгнете вниз. Как теперь, когда вы решили поиграть со своими новыми смертельно опасными игрушками и поистреблять друг друга в таких масштабах, которые прежде даже нам не снились.       Время ваших страданий — лучшее для меня. Я выжму из вас всё, вы сами приползёте ко мне, умоляя спасти ваши жизни, чтобы затем вернуться в ад, который вы устроили на земле сами. Все приползут, кроме тебя. Единственной, к кому я готов ползти сам, и кто только рассмеётся в ответ. Ты уверена, что демон здесь — я, а не ты?       Я не знаю, почему это происходит со мной, не знаю, как ты это сделала. Ты ведь не свет, не тьма, не небесная красавица, не дьявольская соблазнительница, не Тамара и не Маргарита. Ты — просто женщина, не самая обыкновенная, но и не совсем необыкновенная. Да, ты смелая и сильная, ты бросаешь вызов всему, что пытается нападать на тебя. Ты не боишься, когда видишь несправедливость, ты лезешь в самое пекло, чтобы защитить других, но ты не героиня, не святая и не мученица. Ты даже не красива — я видел сотни действительно красивых женщин, — но все их точёные лица и мраморные фигуры меркнут перед тем, до какого безумия прекрасна ты. Ты — ничто в песке времени и судеб, и ты — всё.       Должно быть, я слишком долго пробыл в этом слабом человеческом теле, что успел наполовину слиться с ним. Позволил яду человеческих чувств и страстей пронизывать меня год за годом, пока не стало слишком поздно. Пока я сам не начал вожделеть до абсурдного глупых и ничтожных человеческих вещей вроде эфемерной глупости под названием «любовь». Что это, что вы выдумали, и что назвали этим мерзким словом? Что с таким благоговением возносите до святыни из века в век, когда на деле оно приносит вам лишь мучения? Гормональную реакцию своих бренных тел на инстинкт размножения? Собственную неспособность выживать в одиночку и потребность в защите от другого члена стада? Но я — не ваше стадо, я даже не ваш пастух. Я — страшный серый волк из страшного тёмного леса, я должен утаскивать вас в чащу и жрать по одиночке, а не хотеть быть частью вас, потому что одну конкретную овечку вдруг захотел не сожрать, а полюбить.       Я сам не понимаю, чего хочу от тебя. Знаю лишь, что готов явиться по первому же твоему зову, исполнить любую твою просьбу и твоё желание. Если ты велишь мне забыть о своей сути и отречься от неё — я сделаю это не раздумывая. Я сделаю всё, что ты попросишь, но ты не просишь ничего. Кроме своего треклятого интервью, конечно.       Ты нашла себе такого же милого просто смертного, как ты. Ты, наверное, уже строишь с ним какие-то планы, мечтаешь выйти за него замуж и родить ему детей, как обыкновенная человеческая самка. Ты не хочешь смотреть в ткань мироздания, не хочешь заглядывать в глубины Вселенной, постигать тайны жизни и смерти. Не можешь видеть дальше, чем положено, не можешь чувствовать глубже, чем способна, не сможешь даже вынести правды обо мне, не сойдя с ума. Ты не можешь быть чем-то большим, потому что ты — простой земной человечишка. Ты не можешь спасти меня от моего одиночества, и главное — ты не хочешь. Тебе наплевать на меня, ты возьмёшь от этого места всё, что тебе нужно, уедешь отсюда и забудешь даже моё имя. Не настоящее — его ты никогда не узнаешь, — но даже то глупое земное имя, которым я зовусь сейчас. Ты не хочешь меня никаким — ни искусственным и «очеловеченным», ни тем более настоящим.       Я уже не пытаюсь отыграть злосчастный пассаж. Я хочу захлопнуть крышку этого ненавистного глухого инструмента, хочу отшвырнуть его к стене, чтобы он с треском разбился вдребезги. Музыка — это всё, что я мог если не любить в вашем мире, но хотя бы спокойно терпеть и словно бы даже наслаждаться ею, но теперь я и её ненавижу. Ненавижу всё, в чём нет тебя, и ещё больше — то, в чём ты есть.       Я — всемогущ, но бессилен. Я не должен ничего чувствовать к людям, это не заложено в мою природу, но я схожу с ума из-за человеческой женщины. Я смеюсь над своим жалким видом так, что сводит скулы, а мир вокруг сотрясается, а потом на щеках горячие капли расплавленного железа выжигают глубокие красные следы. Горло давит так, что ещё чуть-чуть — и меня разорвёт, но я всегда умудряюсь остаться целым. Внешне, конечно. Не знаю, зачем.       Лучше бы ты умерла прямо сейчас.       Не смей умирать. Я тебе не позволю.