То, что погребено в Харренхолле

Дым над Харренхоллом не был похож на дым обычных пожарищ. Он висел над оплавленными башнями серой, удушливой пеленой, даже когда в округе не горело ни единого костра. Казалось, сам воздух здесь был пропитан проклятием Харрена Черного. Сир Джейме Ланнистер остановился у зияющего пролома в западной стене. Ветер доносил до него вонь старого пепла и затхлой плесени, но сквозь них пробивалось нечто иное — едкий, мускусный запах, от которого волоски на затылке встали дыбом, а в культе правой руки проснулась тупая, пульсирующая боль. Золотой протез тускло поблескивал в неверном свете факелов, точно застывшее пламя. — Здесь сама земля дышит иначе, — Бриенна Тарт стояла рядом с ним, огромная и нескладная в своих доспехах. Её голос, обычно звонкий и твердый, как сталь о сталь, сейчас звучал глухо, словно отраженный от стенок глубокого колодца. Тирион, опираясь на посох, подошел к трещине в полу. Из-под обугленных плит, истерзанных дыханием Балериона Ужасного триста лет назад, сочился тонкий, едва заметный пар. Полумуж прищурился. В свете огня его глаза — вспыхнули лихорадочным блеском. — Джон Сноу рассказывал о своих снах в криптах Винтерфелла, — пробормотал он, и в голосе его послышалось предвкушение катастрофы. — О драконах, чьи крылья складывались, точно лепестки черных роз. Интересно, ведал ли великий магистр Эймон, что Харренхолл возводили не только на крови рабов, но и на колыбелях богов? Джон Сноу стоял поодаль, окутанный тенями. Его черный плащ, сшитый из тяжелой, добротной шерсти, казался частью самой ночи. Рука его привычно покоилась на навершии Длинного Когтя — белая голова лютоволка из моржовой кости холодила ладонь. В серых глазах Джона застыла та безнадежная усталость, что ведома лишь тем, кто перешагнул порог смерти и вернулся обратно. — Я слышал их шепот в пламени, — сказал он, и голос его был холодным, как зимний ветер. Дейенерис Таргариен вошла в зал последней. Факелы полыхнули ярче, когда свет коснулся её серебряных волос, заставив их сиять подобно расплавленному валирийскому металлу. Её дети кружили над Башней Плача, оглашая окрестности яростным криком, но здесь, в чреве проклятой твердыни, воздух был слишком густым и тяжелым для их крыльев. — Валирийские колдуны знали секреты, что способны пережить империи, — произнесла она, и её взгляд впился в трещину под ногами Тириона. — Мой брат был глупцом, мнившим себя драконом, но он не ведал и тени той силы, что мы нашли сейчас. Земля вдруг подалась. Трещина с сухим треском расширилась, точно пасть зверя. Джейме молниеносно схватил брата за ворот и отшвырнул назад — вовремя. Огромный кусок пола рухнул вниз, открыв зияющий зев провала шириной в три человеческих роста. Из темноты пахнуло жаром. То не был жар костра, но сухое, древнее тепло жженой кости и выдержанной селитры. Запах старых библиотек, где страницы книг сделаны из кожи драконов. Запах времени, которое не утекло, а лишь затаилось. Бриенна первой заглянула в бездну. Её шея напряглась, а лицо, обычно суровое и обветренное, стало белым, как свежий снег. — Там... там каменные чаши, — выдохнула она. — И в них — яйца. *Семь Преисподних,* подумал Джейме. *Или Четырнадцать Огней.* Они спустились вниз по веревке. Пламя их факелов здесь горело иначе — ровно, золотисто, без копоти и треска. Оно не грело, но освещало подземелье с беспощадной ясностью Красной Пустыни. Восемь каменных чаш. Восемь гнезд, выложенных чешуйками базальта. В каждой — яйцо. То не были мертвые камни, подаренные некогда Иллирио. Эти яйца жили. Скорлупа их пульсировала слабым, внутренним светом, точно угли под слоем пепла. Джон Сноу, ведомый неведомым зовом, протянул руку к восьмому яйцу — серому, как камни Винтерфелла. Стоило его пальцам коснуться скорлупы, как та потеплела, и по ней поползли огненные трещины, из которых брызнул рубиновый свет. — Не трогай! — выкрикнул Тирион, но Джон уже сжимал его в ладонях. — Твоя кровь смешана, — прошептала Дейенерис, подходя ближе. В её глазах отражалось сияние. — В тебе лед и огонь, Джон Сноу. Кровь Севера и пламя Валирии. Потому они и поют тебе. Джейме Ланнистер почувствовал, как по его жилам разливается страх. Не тот страх перед отцом или смертью, что он знал раньше, а первобытный трепет перед мощью, которой не должно быть в мире людей. Он встретил взгляд Бриенны — она чувствовала то же самое. — Мы не можем забрать их, — голос Бриенны дрогнул. — Я читала в свитках, что Марвин скрывал от всех. Если дракон родится в руках чужака, первый взгляд его — ложный. Он увидит мать или отца лишь на краткий миг, а затем убьет их, ибо кровь в его жилах воспротивится подделке. Настоящая мать мертва триста лет, и ее гнев живет в этих камнях. Дейенерис осторожно взяла серое яйцо из рук Джона. Свет внутри погас, скорлупа снова стала мертвенно-холодной. — Только смерть может заплатить за жизнь, — сказала Королева, и её голос был полон затаенной боли. — Я заплатила своим сыном. Своим кхалом. Я больше не готова отдавать. Джон Сноу накрыл её руку своей. — Но если Иные придут, Дени... если огонь станет единственным спасением, мы будем проклинать этот час. Мы спрятали силу равную восьми тысяч мечей в темноте, когда мир стоял на краю гибели. Бриенна вдруг опустилась на колени перед чашей с яйцом цвета старой меди. Она коснулась края камня так нежно, как касаются тела умирающего друга. — Им не место в Харренхолле. Этот замок пьет кровь и дышит смертью. Если драконам суждено родиться, пусть это случится там, где воздух пахнет солью и старым пеплом — на Драконьем Камне. Дейнерис долго молчала, глядя в темноту. — Мы запечатаем этот склеп, — наконец произнесла она со сталью в голосе. — Завалим его камнями и наложим плиту, которую не сдвинет ни один смертный. Когда наступит последняя весна — если боги позволят ей настать — мы вернемся. Тирион поднял с земли осколок базальта, похожий на драконью чешую, и спрятал в карман — маленькое напоминание о величии и ужасе. Они поднимались наверх в гробовом молчании. Когда последняя плита с грохотом встала на место, Джейме услышал, как Бриенна что-то прошептала. Была ли то молитва к Семерым или к Старым богам, он не знал. А далеко внизу, во тьме Харренхолла, восемь нерожденных сердец продолжали биться — медленно, глубоко, в такт дыханию самой земли. Они ждали того, кто придет разбудить их. Слишком поздно... или никогда.