Первая и единственная

Мира проснулась от звука передвигаемой посуды на кухне и приглушённых голосов. Она точно разобрала тихое «Чёрт» сына и шиканье Чэён. – Да тише ты! – Чэ, твою мать, не ори, она же проснётся! – Я не ору, это ты грохочешь посудой на весь дом! – Тихо оба, – это уже пришикнул Романс. Мира только улыбнулась в подушку. Её семья не умеет быть тихой. Зато умеет шуметь на кухне с утра пораньше. Она довольно потянулась, села на кровати, пытаясь нашарить любимые тапочки, как в дверях появился муж. С привычной ленивой улыбкой, от которой приятно трепетало сердце, и подносом в руках. Ну, конечно, завтрак в постель – неизменная классика романтиков. – Доброе утро, милая, – его губы коснулись её макушки. Он сел рядом, осторожно устраивая поднос на коленях. Запах свежего кофе и тостов невольно заставил сглотнуть слюну. – Доброе, – сделав осторожный глоток горячего напитка, Мира довольно прикрыла глаза и невольно вздрогнула, услышав очередной шум на кухне. – Что там происходит? – Дети готовят сюрприз, – мягкий голос Романса приобрёл привычные насмешливые нотки. – А мне велено тебя развлекать и никуда не пускать. Она притворно тяжело вздохнула, хотя уголок губ пополз вверх. – Развлекай, раз так, – устроившись поудобнее, она откинулась на подушки и сделала ещё глоток кофе, потянулась к тарелке. – Что в программе? – Ну… – он попытался сделать серьёзное лицо, хотя в его глазах плясали чёртики. – Я могу рассказать тебе о своих чувствах. Часа три точно займёт. Но сначала… Он поднёс руку к своим губам и нежно, почти трепетно поцеловал её руку. – С днём рождения, Мира. *** Следующие часа два Романс действительно разливался соловьём, отвлекаясь лишь пару раз – зайти на кухню под предлогом «принести ещё кофе», на деле проверить, как там дети. Мира великодушно делала вид, что не слышит шума на кухне и не замечает попыток мужа её отвлечь, хотя любопытство уже пересиливало её. Наконец в дверях появились Чэён и Ривон. В нежно-розовых волосах дочери застряла блестящая ленточка от мишуры. На черной футболке сына красовалось мокрое пятно. У обоих лица были чуть запачканы мукой, но их глаза сияли, светясь гордостью. – Мам, с днём рождения! – Чэён мгновенно подлетела к матери, обнимая её. – Пойдём! У нас сюрприз! – Да я знаю, Романс уже доложил, – фыркнула Мира, вставляя ноги в тапочки и уже делая шаг в сторону кухни. – Я хочу, чтобы ты закрыла глаза! – Зачем? – Надо! – энергия Чэён била фонтаном. – Закрой, закрой! Закатив глаза, охотница покорно закрыла глаза, позволяя детям взять её за руки, прижавшись с двух сторон, и вести её по коридору. *** Они остановились. – Открывай! – скомандовала дочь. Мира открыла глаза и ахнула. Кухня преобразилась. Царил, конечно, бардак (который Чэён гордо называла «семейным творчеством»), зато на лампах на стене и на люстре висела мишура («господи, зачем?»). И, конечно же, торт во главе стола. Неровный, крем явно решил потечь в последний момент, не совсем равномерно, но обильно посыпанный шоколадной крошкой и украшенный ягодами. Рядом – любимые блюда Миры и небольшая ваза, в которой стоял маленький букетик роз (и когда только успели сбегать за цветами?). На стене же висел огромный плакат «С днём рождения, мама!». – Вы это… сами? – ответ был очевиден, но это первое, что пришло Мире на ум. – Ага, – Ривон кивнул, явно довольный результатом. – Папа только немного помог с едой. – Вы делали только торт, – напомнил Романс, приподняв бровь. – Мы разогрели и разложили, это считается. – Тебе правда нравится? – Чэён крепко обняла мать за талию, прильнув к ней, как птенец. Мира только так же прижала её к себе, словно собираясь передать всю свою благодарность и любовь через это объятие. Она притянула и Ривона, который попытался отойти. Сын сопротивлялся ровно секунду – для виду. Романс завершил круг, обняв всех сразу. Когда пришло время подарков, Чэён и Ривон переглянулись – тот самый молчаливый диалог брата и сестры, которые понимают друг друга с полувзгляда. Чэён принесла из комнаты большой свёрток в серебристой бумаге, перевязанный розовой лентой. – Это тебе, мам. От нас с Ривоном, – она протянула его матери. Осторожно развернув бумагу, Мира замерла. Фотоальбом. Толстый, тяжелый, с твёрдой, почти бархатной обложкой тёмно-бордового цвета. Открыв первую страницу, она почувствовала, как к горлу подступил комок. Фотографии. Они с Романсом – ещё в самом начале отношений. Вот фото, где она ест свою любимую острую лапшу, а он косится на неё с суеверным ужасом – потому что это слишком остро даже для него. Вот фото, где они танцуют под дождём – Мира помнила, что потом они простыли, но ни капли не жалели об этом. Вот дурацкое фото, где она листает телефон, а Романс красит ей ногти – старательно так, даже язык высунул от усердия. Вот фото, где она кричит на кого-то – вроде бы это был Эбби – а Романс смотрит на неё таким влюблённым взглядом, что ёкает сердце. Вот свадебные фото. Начали появляться фото с Ривоном. Они втроём. Мира спит в кровати, прижимая к себе маленького сына – фотографировал Романс. Романс сопит в кресле, а Ривон рядом сосредоточенно тянется к гитаре – фотографировала Мира. Потом стала появляться Чэён – четвёртый участник. Она хвостиком за мамой, всегда рядом. Она рядом с папой на кухне – пока он режет колбасу, она незаметно (как она думает) ворует кусочки. Она с братом – они спят в обнимку. Фото, где Ривон и Чэён подростки – строящие рожицы в парке, догоняющие друг друга, смеющиеся друг над другом. Фото, где Романс готовит, а Мира обнимает его сзади – наверняка дело рук Чэён. Фото, где Мира с дочерью сидят с патчами под глазами и оживленно беседуют. Фотографии были разные: нормальные и красивые, неудачные и смешные, с каждого периода их жизней – с самого начала отношений родителей, до буквально вчерашнего дня. Но пока Мира листала их, она обнаружила одну вещь, которая их объединяла. Ни одна не была одиночной. На всех снимках было как минимум двое. Романс и Мира. Ривон и Чэён. Чэён и Мира. Ривон и Романс. Чэён и Романс. Мира и Ривон. По двое. По трое. Все четверо. Ни одной одиночной. Её семья. Та, которую она, Мира, когда-то думающая, что не заслуживает её, построила сама. Та, в которой её любят просто потому что она есть. Вспыльчивая, громкая, прямолинейная, порой жёсткая – но своя, родная. Последняя страница была особенная. В центре – красиво выведенное «Семья», а вокруг подписи. Аккуратная, с завитушками – Романса. Сдержанная, где «н» плавно переходит в скрипичный ключ – Ривона. Размашистая, с сердечком на конце – Чэён. И пустое место, явно оставленное специально, прямо под надписью «Семья». Чэён протянула Мире чёрную гелевую ручку. – Здесь должно быть твоё имя, мам, – она говорит непривычно тихо, словно опасаясь спугнуть момент. – Без тебя ничего бы этого не было. Ты не просто часть семьи. Ты – центр. Когда Мира приняла ручку, её пальцы дрожали. Несколько недель назад она решилась рассказать детям о своём прошлом. Почему у них нет бабушки и дедушки с её стороны. Почему мама никогда не говорит о своей семье. Почему мама так остро реагирует, когда от неё пытаются что-то скрыть. Она рассказала. Дети отреагировали очень эмоционально. Чэён ревела ещё пару дней, а потом – совершенно случайно – Мира, листая соцсети, наткнулась на новость, что дом её родителей был слегка… потрёпан (кто-то учинил разгром в саду). Чэён делала вид, что ничего не знает. Ривон ходил мрачный, как туча, и его злость на этих людей, которые называли себя родителями Миры, была ощутима почти физически. С того дня всё поменялось. Она замечала, что дети стали чаще липнуть к ней – обниматься, прижиматься к ней, класть руку ей на плечо. Перестали закрывать двери в комнату, всегда оставляя хотя бы небольшую щёлочку. Стали следить за тем, что отвечают ей – почти перестав отмахиваться с «ничего». Даже если Чэён и, забывшись, бросала «Всё нормально» в ответ на вопрос матери «Всё хорошо?», то почти мгновенно исправлялась, бросаясь её обнимать, и тараторила, выплёскивая всё, что случилось за день, даже мелочи – лишь бы мама не думала, что ей не доверяют, что она не заслужила доверия. Неумело, прямо, как умеют только подростки, они старались залечить раны, которые нанесла её родная семья – где она была «проблемным ребёнком», «белой вороной», не такой, какой нужно. И это работало. Смотря на этот альбом с фотографиями, на страницу, где было написано «Семья» и стояли все подписи, кроме одной, на смотрящую с надеждой Чэён, на отвернувшегося, но покрасневшего Ривона, на Романса, которые смотрел на неё с любовью, Мира поняла, что последняя рана, самая болезненная, которая шептала: «Я не заслуживаю семьи»… умолкла. Зажила. Исчезла. Она взяла ручку и вывела своё имя. Мира. Прямо под надписью «Семья», рядом с подписями мужа и детей.