Часть 1

Посвящается всем, кто хотел уйти, но остался.       Меня зовут Маша, и я идеальная студентка-невидимка. На четвёртом курсе меда у меня две цели: отчислиться и допить вчерашний коньяк так, чтобы соседки по общаге не услышали запах. Депрессия — это когда ты настолько пуста, что даже бутылка «Беленькой» кажется слишком активным собеседником. План был прост: зайти к декану, положить заявление и сбежать в серую питерскую весну, где меня никто не найдёт. План провалился, потому что декана зовут Артём Владимирович Павлов, ему 45+, он носит очки в тонкой оправе и, кажется, единственный в этом университете, кто реально смотрит на меня. — Отчисление? — он взял листок кончиками пальцев, как улику. — Маша, ваша успеваемость… странная. Вы отвечаете блестяще на кафедре патфиза, но не появляетесь на парах. — Потому что я хочу забыть, зачем вообще пошла в медицину, — буркнула я, постукивая носком кеда. Пузырёк в кармане халата приятно давил на рёбра. — Подпишите. Артём Владимирович снял очки. И тут случилось необъяснимое. Он встал, обошёл стол, и я впервые заметила, какой он высокий. И какой у него странный, неуместный для декана взгляд. Не как у преподавателя. Как у человека, который смотрит на тонущего и решает: «Прыгну». — Нет, — сказал он. — Я не подпишу. — Что? — Вы не отчислитесь. Вы не бросите учёбу. Вы не умрёте. — Он взял меня за плечи, и от его ладоней стало горячо. — Я вытащу вас. Даже если мне придётся звонить в психдиспансер прямо сейчас. — Вы не можете! — я дёрнулась. — У меня нет времени на вашу гиперопеку. И вообще, да он не может любить меня, это смешно, я — студентка с флаконом в кармане… — Да, я люблю тебя!!! — рявкнул декан Павлов, и в кабинете повисла тишина. Я увидела, как дрожит его челюсть. — И это не смешно. Это — единственное, что здесь не смешно.       Я замерла. Где-то в коридоре кто-то уронил стетоскоп. Через сорок минут меня упаковали в машину с надписью «033». Артём Владимирович держал меня за руку, пока санитары вежливо, но настойчиво интересовались, нет ли при себе режущих предметов. А потом я услышала голос Вальки. — Маша, твою мать! Я за тобой через весь город! — подруга влетела в приёмный покой в пижаме с единорогами и тапках. — Только я отошла забрать свой айкос у Серёжи с гастроэнтерологии, а ты уже в дурку собираешься? — Валя, не сейчас, — простонала я. — А когда? Когда мы будем отмечать твою помолвку с деканом? — она показала на Павлова. — Ты вообще знаешь, что наш препод по анатомии утверждает, будто он с ней не просто так возится? — Какой препод? — я резко села на кушетке. Так быстро я не садилась даже на экзамене по биохимии. — Ну, Синицын. Сказал, что декан слишком часто вызывает тебя «для беседы». Но лично я думаю, это всё фигня. — Валя хлопнула меня по колену. — Ты главное, Ирку вытаскивать не вздумай. — Иру? — я посмотрела на декана. Тот стоял у окна приёмного покоя, спиной ко мне, и разговаривал по телефону. — А что с Ирой? — А он её обратно на медицинский не хочет переводить, — шепнула Валя. — Хотя она клялась, что бросила дизайн интерьеров и готова резать трупы. Сказал, что «не место неуравновешенным личностям в хирургии». А сам тебя, значит, спас? Я похолодела. — Артём Владимирович, — позвала я. Он обернулся. В его взгляде читалась такая уверенность в собственной правоте, что меня затошнило. — Ира останется на дизайне, — сказал он спокойно. — Это не обсуждается. А ты будешь лечиться. И мы разберёмся с твоей… зависимостью. Вместе. — Вы не имеете права решать за Иру! — закричала я, но голос сорвался, потому что мир поплыл. Таблетки? Или отчаяние? Не знаю. — Кто вы такой, чтобы спасать одних и хоронить других? Он подошёл ближе и тихо, очень тихо сказал: — Тот, кто видит тебя настоящую. Иру я не вижу. А тебя — да. Господи, подумала я, у нас тут не декан, а филиал «Битвы экстрасенсов» на минималках. Потом меня увели на осмотр. Валя осталась в коридоре, болтая с санитаром о лучших марках сухих завтраков. Внутри всё дрожало. ***       Через неделю в стационаре я почти перестала пить. Почти — потому что тайком тянулась к пузырьку, но руки уже слушались хуже. Артём Владимирович приезжал каждый день. Приносил мандарины и просил врачей «относиться к ней как к хрустальной». Он говорил красивые вещи. Цитатами из Егора Крида. Я сначала не поверила, а потом услышала своими ушами: — «Мы могли бы быть самой красивой парой в Питере», — прошептал он мне в ухо, когда я плакала на балконе. — «Ты просто поверь, и всё получится». — Вы смотрели «Холостяка» с Егором Кридом? — спросила я сквозь всхлип. — Я смотрел только на тебя. Но да, там были… правильные слова. Он знал, что говорить о боли. Я чуть не засмеялась. Впервые за месяц. «Отлично, — подумала я. — Мой воображаемый парень цитирует Крида. Если всё это закончится свадьбой в стиле «инстаграмной сказки», я, наверное, выйду в окно уже по собственному желанию». А потом наступил момент, который разрушил всё. Выписка. Я сидела на скамейке перед психдиспансером, ждала Вальку с такси. Артём Владимирович должен был подъехать через час. Валя прибежала запыхавшаяся, с маргаритой в стаканчике (безалкогольной, для солидарности) и с планшетом. — Маша, тут такое дело, — выдохнула она. — Я пока тебя ждала, решила проверить кое-что. — Что? — Твоего Артёма Владимировича Павлова. — Она ткнула пальцем в экран. — Нет его. — В смысле — нет? Я огляделась, будто он мог прятаться за кустом. Кусты были пусты и невинны. — В списке преподавателей медицинского университета нет никакого Павлова Артёма Владимировича. Ни как декана, ни как преподавателя, ни даже как лаборанта. Я обзвонила приёмную комиссию, кафедру, деканат — там работает женщина по фамилии Петрова. Ей пятьдесят два года. Она никогда не слышала о твоём «спасителе». У меня отнялись ноги. Вместе с ними отнялась, кажется, и часть мозга, которая отвечает за базовое понимание реальности. — Я сама заходила в регистратуру этого диспансера, — продолжала Валя, нервно сжимая стакан. — Спросила: «Скажите, а к нам часто приходит мужчина, декан Павлов, под 50, сюда? К Маше?» Они сказали: «Каждую неделю к ней приходит только её мать. И вы. Больше никто». — Но он же… он цитировал Крида! Он орал «ДА Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ»! — Маш, это была твоя галлюцинация на белочке, — вздыхает Валя. — Ты сама его придумала. С очками, голосом, запретом Ире, всей этой пафосной хуйнёй. Потому что тебе было одиноко. — Значит… — мой голос ломается. — Значит, меня никто не любит? Даже мой выдуманный декан — это просто симптом? Я молчала. Минуту. Две. А потом разрыдалась так, что маргарита Вальки выплеснулась ей на джинсы. — Эй, — Валя крепко меня сжала. — А я? Я, между прочим, в шесть утра мчалась через полгорода в тапках с единорогами, чтобы вытащить тебя из дурки. Если это не любовь, то что тогда? Я подняла на неё мокрые глаза. Вдалеке ехала машина. Не та, которую ждала. Совсем другая. Обычная. С живым водителем. — Ира сказала, что вернётся на дизайн, — добавила Валя. — И что ты дура, раз поверила в запрет на перевод. Никто ей не запрещал. Ты сама себе сказала, что «он не хочет возвращать Иру». Потому что тебе было нужно, чтобы твой герой был сложным. Я закрыла лицо руками. — Валя, я ведь правда напилась тогда. Впервые в жизни по-настоящему. — Знаю. — Она сунула мне в руку сухой пакетик. — Поэтому давай так: ты идёшь в реабилитацию. Я иду с тобой. И никаких деканов, ладно? Только живая поддержка. — А он… — я запнулась. — А тот образ? Он ведь был таким реальным. — Значит, тебе очень нужна была вера в то, что кто-то увидит тебя насквозь и не испугается. — Валя вздохнула. — Это нормально, когда внутри себя мы создаём того, кто нас спасёт. Но иногда спаситель — это просто подруга с айкосом и дырявыми тапками.       В тот вечер я не стала пить. Вместо этого я написала настоящее заявление — не на отчисление, а на академ. И в графе «причина» честно вывела: «лечение зависимости и депрессии». Артём Владимирович Павлов не пришёл подписывать его. Потому что никогда и не существовал. Но утром я проснулась с чётким ощущением: я выживу. Даже если для этого придётся быть для самой себя и деканом, и любовью, и Егором Кридом в одном флаконе. А Валя принесла чипсы и сказала: — Слушай, а может, ты заодно придумаешь, что я выиграла в лотерею? Хотя бы миллион. — Иди ты, — засмеялась я сквозь слёзы. — Вот это уже мой человек, — кивнула Валя. — Добро пожаловать обратно. В реальность, где никого, кроме нас, нет. Но нам и так весело. Конец