Рассвет. Фаза 5.

Дату свадьбы выбрали на самый энергетически сильный день в году — двадцать первое декабря, день зимнего солнцестояния, когда тьма достигает своего пика, чтобы уступить место свету. Древняя магия, пульсирующая в камнях Малфой-мэнора, в этот день становилась особенно ощутимой — она гудела под землёй, текла в стенах, искрилась в морозном воздухе, обещая, что союз, заключённый сегодня, будет нерушимым. С самого утра ударил мороз — звонкий, хрустящий, какой бывает только в середине декабря. Небо над поместьем было ясным, бледно-голубым, словно выцветший шёлк, и солнце, низко висящее над горизонтом, заливало заснеженные сады холодным серебряным светом. Деревья стояли в инее, каждая веточка, каждая травинка, каждый куст белых роз, которые Гермиона вернула к жизни, были укутаны в хрустальные чехлы, и казалось, что весь мир за пределами мэнора замер в ожидании. Гермиона проснулась в пять утра. Не потому, что её разбудили, — она сама распахнула глаза в темноте, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а внутри всё дрожит от предвкушения. Сегодня. Сегодня она станет леди Малфой. Сегодня её имя навсегда впишут в фамильный гобелен. Сегодня она свяжет свою жизнь с человеком, которого когда-то ненавидела, а теперь любила так, что иногда было страшно дышать. Нарцисса, как хозяйка поместья со стороны жениха, позаботилась обо всём. Подруги Гермионы получили временный доступ к аппарации в мэнор — старая магия дома, обычно враждебная к чужакам, смирилась перед волей Нарциссы и Драко, пропуская гостей сквозь защитные барьеры. Джинни, появившаяся первой, сначала не поняла, почему свадьба назначена именно здесь, в месте, где Гермиону когда-то пытали, но Драко, заглянувший к ним на минутку, коротко объяснил про родовую магию и камень. Джинни замолчала, переваривая, а потом кивнула — с уважением, которое она редко выказывала Малфоям. Теперь она, Полумна и сёстры Патил кружили вокруг Гермионы, словно фрейлины вокруг принцессы. Падма поправляла складки платья, Парвати колдовала над макияжем — лёгким, естественным, лишь подчёркивающим то, что уже было прекрасно. Полумна загадочно улыбалась, вплетая в волосы Гермионы крошечные серебряные колокольчики, которые, по её словам, отгоняли злых мозгошмыгов и привлекали счастливых. А Нарцисса... Нарцисса сидела в углу, на маленьком диванчике, и держала на руках Альбуса Северуса Поттера. Малыш, одетый в крошечную праздничную мантию, гулил и тянул пухлые ручки к её длинным белым волосам, а она — величественная, аристократичная Нарцисса Малфой, — смеялась, позволяя ему наматывать пряди на пальчики, и что-то тихо напевала по-французски. Гермиона, бросив взгляд в зеркало, увидела эту сцену и замерла. Нарцисса играла с Альбусом так, словно он был её собственным внуком. Словно она любила его — просто за то, что он ребёнок, просто за то, что он был здесь, живой, тёплый, пахнущий молоком и детством. Эта женщина, оказывается, любила абсолютно всех детей. И от этого открытия у Гермионы снова защипало в глазах. В северной части поместья, строго отделённой от южной, где готовили невесту, Драко одевали его друзья — Блейз Забини, приехавший из Италии, и Теодор Нотт, с которым он неожиданно возобновил общение после войны. По древней традиции чистокровных семей, жениху и невесте запрещалось видеться до самой церемонии, и Драко, всегда презиравший условности, на этот раз соблюдал правило с почти суеверной серьёзностью. Гермиона дрожала от предвкушения. Не от холода — в комнате было тепло, камин потрескивал дровами, а на окнах висели тяжёлые бархатные портьеры. От нетерпения. От любви. От страха, что всё это — сон, который вот-вот развеется. Ей пошили идеальное платье. Корсетного типа, из плотного белого шёлка, расшитого по лифу и подолу серебряной нитью — тонкой, едва заметной, которая вспыхивала лишь при определённом освещении, словно иней на снегу. Рукава — длинные, облегающие, заканчивающиеся крошечными перламутровыми пуговками у запястий. Юбка — пышная, но не громоздкая, струящаяся вниз мягкими волнами. Фата — до самого пола, невесомая, словно сотканная из утреннего тумана. Туфли на привычном, устойчивом каблуке — она настояла на этом, помня, как однажды сломала каблук на ступенях Министерства и упала в объятия незнакомца в зелёной маске. Сейчас, стоя перед высоким зеркалом в резной раме, она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Женщина в зеркале была прекрасна. Не той красотой, что на обложках колдографий, — другой, глубокой, настоящей. У неё были глаза, полные слёз и любви, и кольцо с изумрудом на пальце, и шрам на предплечье, который исчез, но память о котором осталась. Она была собой. И она была счастлива. Джинни стояла слева, закрепляя фату дрожащими пальцами, и утирала слёзы салфеткой, которая, казалось, промокла насквозь. Сёстры Патил тоже плакали — тихо, по-девичьи, прижимая платочки к глазам. И только Полумна загадочно улыбалась, глядя куда-то поверх головы Гермионы. — Они кружатся вокруг тебя, — сказала она своим мечтательным голосом. — Счастливые мозгошмыги. Обычно они серые и вялые, но сегодня они золотые и танцуют. Это хороший знак, Гермиона. Очень хороший. Джинни всхлипнула, поправила выбившуюся прядь волос, убранных в элегантную гульку, и отступила на шаг, любуясь подругой. — Ты выглядишь как принцесса, — прошептала она, и её голос сорвался. — Самая настоящая принцесса. Настоящая леди Малфой. — Она снова потянулась к фате, хотя та уже сидела идеально. — Ты прекрасна. Боже, как же я счастлива. Гермиона обернулась на смех Альбуса — Нарцисса кружила его на руках, придерживая за крошечные ручки, и малыш заливался счастливым смехом, от которого у всех в комнате теплело на душе. — Спасибо, Джинни, — сказала Гермиона, и её голос дрожал от нервов и переполнявших чувств. — Спасибо вам всем. Всё... всё это так быстро. Я переживаю. — Не стоит, — Нарцисса мягко передала Альбуса Джинни и выпрямилась, разглаживая несуществующие складки на своём платье цвета слоновой кости. — Я пойду посмотрю, как там Драко. Девушки, вы можете спуститься вниз, проверить эльфов на кухне? Джинни, ты останься с Гермионой. Она вышла — величественная, спокойная, источающая ту особую уверенность, которая приходит только с годами и пережитыми бурями. Сёстры Патил, всхлипывая и обнимая Гермиону по очереди, удалились следом. Полумна, напевая что-то про нарглов и рождественские чудеса, упорхнула за ними. В комнате стало тихо. Гермиона подошла к высокому сводчатому окну, выходящему в сад. За стеклом, в серебристом утреннем свете, кипели последние приготовления. Эльфы расставляли стулья, увитые пионами под заклинанием стазиса — цветы выглядели так, словно их только что срезали, хотя на дворе стоял декабрь. Над озером, где лёд уже разбили, оставив тёмную, дышащую воду, висели магические светильники — они зажгутся вечером, когда церемония подойдёт к концу. Гостям уже разносили тёплые мантии — на всякий случай, хотя на месте церемонии были наложены мощные согревающие чары, которые не давали замёрзнуть никому, но и не топили снег, сохраняя эту ледяную, хрустальную, девственную чистоту. — О чём ты переживаешь? — спросила Джинни, подходя и вставая рядом. Гермиона помолчала, глядя, как внизу Артур Уизли что-то увлечённо объясняет Блейзу Забини, размахивая какой-то магловской штуковиной. — О своих родителях, — сказала она наконец. — Надо будет им устроить... не знаю, хотя бы нашу роспись. Они не могут быть здесь. Не поймут. Но я хочу, чтобы они были частью этого. Хотя бы магловской частью. Джинни взяла её за руку и сжала. — Конечно. Вы же будете ещё регистрировать брак в Лондоне, для магловского мира. Вот там и справите вместе. Пригласишь их, покажешь Драко, устроите ужин. Не переживай. Они поймут. Может, не сразу, но поймут. Гермиона кивнула, чувствуя, как ком в горле становится меньше. — Мама знает о Драко, — сказала она. — Я ей всё рассказывала, когда возвращалась... после того, как вернула им память. Она не всё поняла про магический мир, но про него — поняла. — Думаю, она поймёт всё, когда увидит, как он смотрит на тебя, — мягко сказала Джинни. — Это невозможно не понять. Даже маглу. Гермиона улыбнулась — сквозь слёзы, — и сжала руку подруги в ответ. За окном падал снег — редкий, лёгкий, почти невесомый. Гости уже сидели на своих местах — длинные ряды стульев, увитых пионами под заклинанием стазиса, тянулись вдоль берега озера, образуя живой коридор, ведущий к каменному алтарю, увитому белыми розами и серебристыми лентами. Живой оркестр — музыканты в строгих чёрных мантиях, приглашённые Нарциссой из Парижа, — играл что-то невероятно нежное, щемящее, от чего сердце сжималось и одновременно расправляло крылья. Мелодия плыла над заснеженным садом, над тёмной водой озера, над головами гостей, которые прибывали и рассаживались, перешёптываясь, улыбаясь, поправляя тёплые мантии, накинутые поверх праздничных одежд. Здесь были все. Уизли — рыжие, шумные, но сегодня непривычно притихшие, даже Джордж сидел молча, глядя на озеро с какой-то светлой грустью. Молли, в своём лучшем платье, утирала слёзы кружевным платком, а Артур, сидящий рядом, держал её за руку и что-то тихо говорил, успокаивая. Гарри, в строгой мантии, с Альбусом на руках, смотрел на украшенный алтарь и, кажется, впервые за долгое время не хмурился, думая о Малфоях. Джинни, уже занявшая своё место в первом ряду, нервно теребила подол платья и то и дело оглядывалась на двери мэнора. Блейз Забини, элегантный, смуглый, в тёмно-синем костюме, сидел рядом с Теодором Ноттом, и оба о чём-то тихо переговаривались, изредка бросая взгляды на Пэнси Паркинсон, которая держалась особняком, но всё же пришла — ради Драко, с которым они когда-то были близки. Невилл и Полумна сидели вместе, и Полумна, в платье цвета лунного света, что-то шептала мужу, указывая на небо, где, по её словам, кружили счастливые мозгошмыги. Хагрид, огромный, в своей лучшей (и единственной) парадной шубе, занимал целых два стула и уже промокал глаза платком размером со скатерть. Кингсли Шеклболт, величественный даже среди этого великолепия, сидел в первом ряду и смотрел на двери мэнора с тёплой, почти отеческой улыбкой. И даже Рон. Он пришёл. Один, без своей очередной спутницы. Сел в самом дальнем ряду, с краю, и смотрел перед собой — не зло, не обиженно, а просто... устало. Словно он наконец-то принял то, что случилось, и теперь просто хотел быть здесь. Ради неё. Ради их общего прошлого. Ради того, чтобы отпустить. На улице даже ветер затих. Деревья, опушённые инеем, стояли неподвижно, словно зачарованные. Озеро, тёмное и глубокое, отражало низкое зимнее небо и белые пионы, и казалось, что весь мир — и магический, и магловский, — замер в ожидании. Вся природа застыла, прислушиваясь. Даже снег перестал падать, и редкие снежинки, ещё кружившие в воздухе, зависли, не решаясь опуститься на землю. Внутри мэнора, у подножия парадной лестницы, Гермиона стояла и не могла дышать. Она спустилась вниз — медленно, придерживая подол платья, чувствуя, как фата струится за спиной, словно шлейф из утреннего тумана, — и замерла. У лестницы, прямой, величественный, в тёмно-сером сюртуке, расшитом серебром, стоял Люциус Малфой. Он выглядел... иначе. Не так, как в день их первой встречи в библиотеке — осунувшийся, сломленный, усталый. И не так, как на берегу озера — исповедующийся, обнажённый в своей уязвимости. Сегодня он выглядел так, как, должно быть, выглядел в лучшие свои годы — до войны, до Азкабана, до всего. Возвращение жены, пусть и не полное примирение, но сам факт того, что Нарцисса снова была рядом, преобразило его. Глаза больше не казались выцветшими, спина выпрямилась, и даже в том, как он опирался на трость, появилось что-то от прежней, аристократической грации. Он протянул ей локоть. — Гермиона, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно мягко, почти торжественно, — могу ли я довести тебя до алтаря? Она сглотнула вязкую слюну. В горле стоял ком, а сердце колотилось где-то в ушах. Она перевела взгляд на Нарциссу, стоявшую чуть поодаль, — та смотрела на неё с тёплой, ободряющей улыбкой и едва заметно кивнула. — Драко уже там, — продолжил Люциус, и в его голосе дрогнуло что-то, чего она никогда раньше не слышала. Нежность. Настоящая, отцовская нежность. — Я имею честь передать тебя своему любимому ребёнку. Пожалуйста, окажи мне эту честь, будущая леди Малфой. Она почувствовала, как по щеке скатывается слезинка, и быстро смахнула её. — Да, — прошептала она, и голос сорвался. — Спасибо. Она взялась за его локоть — осторожно, всё ещё не веря, что это происходит. Нарцисса шагнула к ней, мягко опустила фату на лицо, и мир перед глазами Гермионы стал чуть призрачным, подёрнутым белой дымкой. А потом Нарцисса поцеловала её в лоб — легко, невесомо, словно благословляя. — Спасибо вам, — прошептала Гермиона, и слова были адресованы им обоим, но смотрела она куда-то сквозь фату, вдаль, где, она знала, ждал Драко. — За Драко. За то, что он есть. Она сказала это больше себе, чем им, но они услышали. Люциус едва заметно сжал её руку, прижатую к его локтю, а Нарцисса кивнула — медленно, с достоинством, но в её глазах блестели слёзы. Нарцисса аппарировала к гостям — лёгкий хлопок, и вот она уже сидит в первом ряду, рядом с Джинни, и поправляет мантию, стараясь не показывать волнения. Двери в сад распахнулись. Эльфы — Минни и ещё несколько, принаряженные в чистые наволочки с гербом Малфоев, — распахнули огромные створки, и в проёме показался длинный белый ковёр, убегающий через весь сад к самому озеру, к алтарю, где, она знала, стоял он. Её Драко. Музыка сменилась — теперь звучала та самая мелодия, древняя, родовая, которую играли на свадьбах Малфоев веками. Она была торжественной и немного печальной, но в этой печали слышалась надежда. Обещание. Гермиона сделала первый шаг. Потом второй. Её пальцы, вцепившиеся в предплечье Люциуса, побелели от напряжения. Она боялась всего: поскользнуться на ковре, зацепиться каблуком за подол, запнуться за фату, упасть, опозориться, разрушить магию этого момента. Но заколдованная ткань платья вела себя безупречно — струилась, обтекала, не путалась. Фата, подхваченная невидимыми чарами, парила за спиной, не мешая идти. Снег под ногами не скользил — согревающие чары сделали его мягким, но упругим, словно она шла по облаку. — Гермиона, пожалуйста, — раздался тихий, почти умоляющий голос Люциуса. Она вздрогнула и перевела на него взгляд. Его губы дрогнули в подобии улыбки — кривоватой, но искренней. — Ты сейчас проткнёшь моё предплечье своими ноготками. Я не против, заслужил. Но расслабься. Скоро мы придём. Она моргнула и только сейчас осознала, что её ногти действительно впиваются в его руку с такой силой, что на дорогой ткани сюртука, наверное, останутся следы. Она ослабила хватку, и он благодарно кивнул. — Простите, — прошептала она. — Не за что, — ответил он так же тихо. — Ты имеешь право нервничать. Но поверь: там, впереди, стоит человек, который любит тебя больше жизни. И это единственное, что имеет значение. Она подняла глаза и сквозь белую дымку фаты увидела его. Драко стоял у алтаря — высокий, прямой, в тёмно-синем костюме, который сидел на нём так, словно он в нём родился. Платиновые волосы были уложены, но одна прядь, как всегда, выбилась и упала на лоб. Он смотрел на неё — через весь этот длинный белый ковёр, через ряды гостей, через фату, через снег и время, — и в его серых глазах сияло столько любви, столько нежности, столько благоговения, что у неё перехватило дыхание. Он ждал её. Четырнадцать лет ждал. И вот она идёт к нему — медленно, шаг за шагом, под руку с его отцом, под музыку его предков, под взглядами всех, кто был им дорог. Люциус подвёл её к алтарю медленно, торжественно, и каждый шаг отдавался в груди Гермионы глухим, частым биением сердца. Она видела Драко — он стоял у самого края озера, там, где тёмная вода встречалась с белым снегом, и смотрел на неё. Смотрел так, словно она была единственным, что имело значение в этом мире. Словно не было ни гостей, ни музыки, ни древних камней Малфой-мэнора за спиной — только она, идущая к нему по белому ковру. Когда они остановились, Люциус бережно, почти благоговейно, передал её руку в ладонь сына. Драко сжал её пальцы — крепко, но нежно, — и на мгновение отвернулся к озеру. Она видела, как он часто моргает, пытаясь справиться с собой. Его кадык дёрнулся, он выдохнул — прерывисто, почти беззвучно, — и быстро провёл по глазам тыльной стороной ладони. Потом достал из кармана платок — тот самый, с вышитой серебром буквой «Д», — вытер глаза, глубоко вздохнул и снова повернулся к ней. Его пальцы — длинные, изящные, чуть подрагивающие — переплелись с её пальцами. Она сжала их в ответ, чувствуя, как его дрожь передаётся ей, и он улыбнулся. Той самой улыбкой — тёплой, чуть растерянной, полной любви и облегчения. Словно он шёл к этому моменту всю жизнь и наконец-то дошёл. Люциус, выполнив свой долг, вернулся к Нарциссе и сел рядом. Он взял её руку в свою — осторожно, словно боялся, что она отдёрнет, — но Нарцисса не отдёрнула. Она улыбнулась ему — мягко, с достоинством, но в этой улыбке было что-то новое. Не прощение, нет. Скорее — обещание, что прощение возможно. И Люциус, величественный глава рода Малфой, сидел рядом с женой, держал её за руку и смотрел на сына с такой гордостью, какой Гермиона никогда раньше не видела на его лице. Казалось, всё прошло так, как должно быть. Словно сама судьба, запутанная и жестокая, наконец-то выпрямила свои нити и привела их всех к этому моменту. Церемониймейстер — пожилой волшебник в строгой серебристой мантии, специально приглашённый из Франции, где такие обряды ещё сохранились в чистоте, — поднял руку, и музыка стихла. В саду воцарилась такая тишина, что слышно было, как снежинки опускаются на пионы. — Драко Люциус Малфой, — произнёс он, и его голос, усиленный магией, разнёсся над озером, над заснеженным садом, над головами замерших гостей, — обещаешь ли ты заботиться о Гермионе Джин Грейнджер? Всегда следовать за ней, помогать, оберегать — и в горе, и в радости? Обещаешь ли ты разделить с ней смерть, когда придёт ваш час, и встретиться там, за гранью? Драко смотрел ей прямо в глаза — сквозь белую дымку фаты, сквозь слёзы, которые всё ещё стояли в его глазах, сквозь всё, что было между ними за эти четырнадцать лет. И когда он заговорил, его голос был твёрдым, чистым, без тени сомнения. — Да. Обещаю. Церемониймейстер повернулся к ней. — Гермиона Джин Грейнджер, обещаешь ли ты быть опорой для своего мужа? Помогать, оберегать и заботиться — в горе и в радости? Обещаешь ли ты разделить с ним смерть, когда придёт ваш час, и встретиться там, за гранью? Она набрала воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы дрожали в его ладонях, но голос прозвучал ровно, ясно, уверенно. — Да. Обещаю. И в тот же миг серебряные нити — тонкие, светящиеся, сотканные из самой древней магии, — обернулись вокруг их запястий. Они стянулись, но не больно, а словно объятие — тёплое, живое, пульсирующее в такт их сердцам. Магия Обета, древняя и нерушимая, признала их клятвы и связала их судьбы воедино. — Тогда, — произнёс церемониймейстер, и в его голосе зазвучало благоговение, — прошу Великого Мерлина и Моргану благословить ваш брак. Пусть он будет счастливым для обоих. Маленький домашний эльф — Минни, в своей лучшей наволочке, расшитой серебряными звёздами, — выступил вперёд, держа перед собой бархатную подушку. На ней покоились два кольца. Фамильные кольца рода Малфой — тяжёлые, золотые, с изумрудами, которые сияли в морозном воздухе, словно в них заключили частицу лета. — Можете обменяться кольцами, — сказал церемониймейстер. Драко взял её левую руку. Его пальцы, всё ещё чуть дрожащие, скользнули по её коже, и она почувствовала, как кольцо — прохладное, гладкое, — надевается на её безымянный палец. Оно коротко вспыхнуло, коснувшись фамильного кольца, которое уже сияло на её руке, и две магии — древняя родовая и новая, брачная, — сплелись воедино, словно два ручья, сливающиеся в одну реку. — Теперь ты моя, — прошептал он, и его голос был полон такого счастья, такой благодарности, что у неё снова защипало в глазах. Она взяла второе кольцо — дрожащими пальцами, боясь уронить, — и надела его на его безымянный палец. Оно сияло, подстраиваясь под размер, признавая его своим хозяином. Драко, не удержавшись, поднёс её руку к губам и поцеловал костяшки — нежно, благоговейно, словно она была самым драгоценным сокровищем в его жизни. — Наверное, — прошептала она, и слёзы всё-таки потекли по щекам, — я всегда была твоя, Драко. С самого начала. Просто мы оба этого не знали. — Можете поцеловать невесту и закрепить ваш брак, — произнёс церемониймейстер, и в его голосе слышалась улыбка. Драко аккуратно, двумя руками, поднял её фату. Она увидела его лицо — такое близкое, такое родное, с мокрыми дорожками на щеках, с серыми глазами, полными любви. Он взял её лицо в ладони — бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, — и провёл большими пальцами по её скулам, стирая слёзы. — Моя, — прошептал он. — Моя леди Малфой. И поцеловал её. Это был не тот поцелуй, которым заканчиваются магловские фильмы, — страстный, сметающий всё на своём пути. Это был поцелуй-обещание. Нежный, трепетный, полный благодарности и надежды. Он целовал её так, словно у них впереди была вечность — и они никуда не торопились. Гости взорвались аплодисментами. Кто-то кричал «Ура!», кто-то свистел (кажется, Джордж), кто-то плакал (Молли рыдала в платок, и Артур обнимал её за плечи). Хагрид трубил в свой носовой платок размером с простыню. Полумна хлопала в ладоши и улыбалась своей загадочной улыбкой. Джинни, прижимая к груди Альбуса, смеялась и плакала одновременно. Даже Рон, сидевший в дальнем ряду, медленно поднялся и зааплодировал — негромко, но искренне. А серебряные нити на их запястьях вспыхнули в последний раз и рассыпались золотой пылью, обозначая, что обет принят, брак заключён, и отныне они связаны навсегда. Гермиона стояла и плакала, не в силах успокоиться, пока он целовал её — в губы, в щёки, в мокрые от слёз веки, в лоб, куда только мог дотянуться. Его губы были солёными от её и его слёз, но она не отстранялась. Она прижималась к нему и чувствовала, как внутри что-то огромное, светлое, невыразимое расправляет крылья. — Тот маскарад подарил мне тебя, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я так благодарна. За тот вечер. За зелёную маску. За платок с буквой «Д». За всё. — Тш-ш-ш, — он гладил её по волосам, по спине, укачивая, как ребёнка. — Не плачь. Разве ты не помнишь, что я говорил про слёзы и нас, Малфоев? Она всхлипнула и подняла на него мокрые глаза. — Ну я же от радости... Это не считается. Он рассмеялся — тихо, хрипловато, — и снова поцеловал её, на этот раз крепче, словно ставил печать. — Считается, — прошептал он в её губы. — Но для тебя я готов сделать исключение. Только для тебя. Потом была суета, поздравления, объятия, шампанское и пионы, которые пахли так сладко, что кружилась голова. Гости обнимали их, что-то говорили, смеялись, плакали. Молли стиснула Гермиону в объятиях так, что хрустнули рёбра, и прошептала: «Ты всегда была моей дочерью, девочка. А теперь у тебя есть ещё одна мама». Нарцисса, стоявшая рядом, мягко улыбнулась и добавила: «И она очень рада этому». Две женщины — такие разные, из таких разных миров, — обменялись взглядами, и в этом взгляде было понимание. А потом пришло время бросать букет невесты. Гермиона встала на небольшое возвышение, спиной к гостям, сжала в руках букет из белых пионов, перевитых серебряными лентами, загадала желание — одно-единственное, самое важное, — и бросила его через плечо. Букет взмыл в воздух, сверкая на солнце, описал красивую дугу и... упал ровно в руки Пэнси Паркинсон. Та замерла, глядя на цветы в своих руках с таким выражением, словно они были ядовитой змеёй. Её глаза — тёмные, всегда такие надменные, — расширились, а на щеках проступил румянец. Она подняла взгляд на Гермиону, и в этом взгляде было столько всего — удивление, неверие, растерянность и что-то ещё, похожее на надежду, которую она сама в себе не подозревала. Гермиона улыбнулась ей — искренне, без тени прошлой вражды. — Похоже, ты следующая, Пэнси, — сказала она, и в её голосе не было насмешки. Только доброта. Пэнси моргнула, отвела взгляд, но букет не выбросила. Прижала к груди и отошла в сторону, пряча лицо от любопытных взглядов. А Блейз Забини, стоявший неподалёку, проводил её долгим, задумчивым взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то, чего раньше там не было. Драко обнял Гермиону сзади, прижимая к себе, и прошептал на ухо: — Ты даже букет бросаешь так, чтобы менять судьбы. Она рассмеялась, откидывая голову ему на плечо. — Это не я. Это магия. — Нет, Грейнджер, — он поцеловал её в висок. — Это ты. Всегда ты. Снег снова пошёл — мягкий, пушистый, он кружился в воздухе и ложился на их плечи, на пионы, на тёмную воду озера. А они стояли, обнявшись, посреди заснеженного сада, и весь мир принадлежал им. И впереди была целая жизнь.

***

Вечером, когда последние гости покинули Малфой-мэнор, растворившись в морозной декабрьской ночи, а отзвуки смеха и музыки ещё витали в коридорах, словно призраки ушедшего праздника, их ждала ещё одна магия. Самая древняя. Самая сокровенная. Та, что передавалась в роду Малфоев из поколения в поколение, скрытая от посторонних глаз, недоступная никому, кроме членов семьи. Нарцисса и Люциус остались. Они не проводили гостей до ворот, не удалились в свои покои — они ждали. И когда двери за последним гостем закрылись, Нарцисса мягко взяла Гермиону за руку и повела в отдельную комнату, где её уже ждала церемониальная сорочка. Она была прекрасна в своей простоте. Белая, почти прозрачная, из тончайшего шёлка, который струился сквозь пальцы, словно вода. Никаких украшений, никакой вышивки — только чистота, только невинность, только готовность предстать перед древней магией такой, какая она есть. Нарцисса помогла ей облачиться, поправила складки, провела ладонями по её волосам, распуская их и позволяя свободно струиться по плечам. — Ты готова, дитя? — спросила она тихо, и в её голосе звучала нежность, какой Гермиона никогда раньше не слышала. — Да, — ответила она, и голос не дрожал. Драко ждал их у подножия лестницы, ведущей в подвал. Он тоже был облачён в церемониальное одеяние — простой чёрный костюм без единого украшения, без фамильных гербов, без серебряных нитей. Только он. Только его любовь. Только его готовность связать свою жизнь с ней на самом глубоком, магическом уровне. Он протянул ей руку, и она приняла её. Его пальцы были тёплыми, уверенными, и она чувствовала, как сквозь них течёт та самая родовая магия, которая теперь пульсировала и в её крови — пока ещё чужая, но уже не враждебная, уже почти родная. Они спустились в подвал. Не в тот подвал, где когда-то держали пленников. Нет. Этот был другим — скрытым, тайным, доступным только членам семьи. Высокие каменные своды, освещённые не факелами, а мягким, призрачным светом, исходящим словно из самих стен. Воздух был холодным, но не промозглым — скорее, торжественно-прохладным, как в древнем храме. Их шаги гулко отдавались под сводами, и Гермиона чувствовала, как с каждым шагом её сердце бьётся всё быстрее. А в центре, на небольшом каменном возвышении, покоился он. Родовой камень Малфоев. Огромный, тёмно-серый, с вкраплениями серебра и изумрудов, которые вспыхивали в призрачном свете, словно звёзды в ночном небе. Его поверхность была испещрена древними рунами — они пульсировали, дышали, жили собственной жизнью. От него веяло такой силой, такой древностью, что у Гермионы перехватило дыхание. Она невольно остановилась, глядя на него, и Драко мягко сжал её руку. — Он не причинит тебе вреда, — прошептал он. — Он ждал тебя. Их посадили на колени перед камнем. Холодный пол обжёг колени даже сквозь тонкую ткань сорочки, но она не обратила внимания. Всё её существо было сосредоточено на том, что происходило здесь и сейчас. Драко опустился рядом, и их плечи соприкоснулись — тёплые, живые, настоящие. Слева от неё, на колени, опустился Люциус Малфой. Его лицо было торжественным, сосредоточенным, но в глазах — она видела это краем зрения — горело что-то, похожее на благоговение. Справа от Драко — Нарцисса, прямая, величественная, с распущенными светлыми волосами, в которых серебрилась седина. Они были не просто свидетелями — они были проводниками, хранителями ритуала, который передавался в их роду веками. В руках у них были церемониальные ножи — тонкие, изящные, с рукоятями из тёмного серебра, на которых змеились крошечные руны, и лезвиями, светящимися мягким голубым светом. Люциус вложил нож в правую руку Гермионы. Нарцисса — в правую руку Драко. Металл был холодным, но приятным на ощупь, и она почувствовала, как по пальцам пробегает лёгкое покалывание — магия признавала её, готовилась к тому, что должно произойти. А потом они начали читать. На латыни — древней, певучей, той самой, на которой говорили их предки тысячу лет назад, когда этот камень только-только был заложен в основание рода. Голос Люциуса, низкий и глубокий, сплетался с голосом Нарциссы, высоким и чистым, и вместе они создавали мелодию, от которой по телу бежали мурашки. Слова, значения которых Гермиона не понимала, но чувствовала — они проникали под кожу, в кровь, в самую душу. Магия кружила вокруг них. Гермиона чувствовала её кожей, волосами, каждым вздохом. Она была густой, плотной, почти осязаемой, и она пульсировала в такт ударам её сердца. Воздух стал тяжёлым, напоённым силой, и свечение камня усилилось — теперь он сиял, как маленькое солнце, и тени на стенах плясали, переплетаясь, словно живые. — Гермиона Джин Грейнджер, — произнёс Люциус, и его голос, усиленный магией, разнёсся под каменными сводами, отражаясь от стен, возвращаясь эхом. — Готова ли ты стать частью благородного рода Малфой, разделить все тяжбы и радости рода, принять его силу и его бремя, его славу и его грехи? Она подняла глаза. Камень перед ней сиял, пульсировал, ждал. Она чувствовала его ожидание — древнее, терпеливое, как сама вечность. — Согласна, — сказала она, и голос прозвучал ровно, ясно, без тени сомнения. Нарцисса повернулась к сыну, и в её глазах стояли слёзы — но она не позволяла им пролиться. — Драко Люциус Малфой, готов ли ты принять Гермиону Джин Грейнджер в свой благородный род Малфой на правах невесты и наследницы рода, связать с ней свою кровь, свою магию, свою судьбу? Драко смотрел на камень, но она знала — он видит её. Всегда видел. Даже когда она была грязнокровкой, даже когда была врагом, даже когда он сам не понимал, что смотрит на неё. — Согласен, — ответил он, и его голос был твёрдым, как сталь, и нежным, как шёлк, одновременно. Люциус перевёл дыхание, и его голос зазвучал громче, торжественнее, наполняясь силой, которую он, казалось, черпал из самого камня. — Тогда, Великая Магия, древняя, как сам мир, прошу, благослови эту девушку и моего сына. Прими её кровь, как принимала кровь всех женщин, входивших в этот род. Прими её душу, как принимала души всех, кто был до неё. Даруй ей свою защиту и свою силу. Ибо она — одна из нас. Они одновременно поднесли ножи к своим ладоням. Гермиона смотрела на Драко, он — на неё. Их глаза встретились, и в этот момент не было ни страха, ни сомнений — только любовь. Только уверенность. Только готовность. Холодное лезвие коснулось её кожи, и она вздрогнула — не от боли, а от странного, пронзительного ощущения, словно сама магия входила в неё через этот порез. Тонкая алая полоска выступила на ладони, и она, не колеблясь, положила руку на камень. Драко сделал то же самое. Его окровавленная ладонь легла рядом с её, и их пальцы переплелись — сами, без приказа, словно их тянуло друг к другу нечто большее, чем просто любовь. Кровь смешалась на поверхности камня, и в этот миг что-то произошло. Камень вспыхнул. Не просто засиял — взорвался светом, который затопил весь подвал, вытесняя тени, заставляя руны на стенах плясать и переливаться. Гермиона ахнула — по её венам, по её крови, по самой её сути пронеслась такая сила, такой поток древней, могущественной магии, что на мгновение ей показалось, будто она сейчас разорвётся на части. Это было похоже на то, что она чувствовала, когда кольцо признало её — но в тысячу раз сильнее, глубже, всепоглощающе. Магия вливалась в неё, как река вливается в море, и она чувствовала, как что-то внутри неё — что-то, о чём она даже не подозревала, — расправляется, раскрывается, расцветает. Ветер поднялся из ниоткуда — яростный, дикий, он трепал их одежды, развевал волосы, заставлял пламя невидимых свечей метаться по стенам. Гермиона зажмурилась, чувствуя, как магия рода Малфой вливается в неё — не чужая, не враждебная, а приветливая. Словно древний, могучий зверь, который сначала обнюхал её, а потом ткнулся носом в ладонь, признавая своей. Словно сам камень говорил с ней — без слов, на языке, который был старше любых языков, — и говорил он одно: «Ты дома. Ты наша. Ты своя». А потом всё стихло. Ветер упал так же внезапно, как и поднялся. Свет камня померк, вернувшись к мягкому, призрачному сиянию. В подвале снова воцарилась тишина — глубокая, звенящая, наполненная только их дыханием. Люциус замолчал. Его губы, только что произносившие древние заклинания, сомкнулись, и он медленно, с видимым усилием, поднял голову. Его глаза — серые, как у сына, но старше, мудрее, многое повидавшие, — смотрели на Гермиону. И в них было что-то, чего она никогда раньше не видела. Уважение. Признание. И, возможно, даже любовь — та самая, которую он не умел показывать, но которая, она теперь знала, жила в нём. — Гермиона, — произнёс он, и его голос, только что звучавший торжественно и громко, теперь был тихим, почти интимным. — Род принял тебя. Он помолчал, и его губы дрогнули в чём-то, что могло бы стать улыбкой, если бы он позволил себе такую роскошь. В его глазах блестело что-то, подозрительно похожее на слёзы. — Добро пожаловать в семью Малфой. Теперь твоё имя будет на нашем гобелене. Навсегда. Она почувствовала, как по щеке скатывается слеза — горячая, солёная, — и не стала её вытирать. Драко сжал её руку, всё ещё лежащую на камне, и она повернулась к нему. Его глаза сияли — не магией, а любовью. Такой чистой, такой огромной, что у неё перехватило дыхание. По его щекам тоже текли слёзы, и он не стеснялся их — здесь, в этом древнем подвале, перед родовым камнем, перед родителями, перед ней. — Леди Малфой, — прошептал он, поднося её окровавленную ладонь к губам и целуя прямо поверх пореза. Его губы были тёплыми, и она почувствовала, как магия отзывается на это прикосновение. — Моя. Навсегда. Нарцисса, сидевшая справа, мягко улыбнулась — и по её щекам тоже текли слёзы, которые она больше не пыталась скрыть. Она положила свою ладонь поверх их сплетённых рук — тонкую, изящную, с фамильным кольцом на пальце. Люциус, поколебавшись лишь мгновение, сделал то же самое — его рука, большая и сильная, легла поверх, и он едва заметно сжал их пальцы. И они сидели так вчетвером — у древнего камня, в свете умирающей магии, связанные кровью, клятвами и чем-то большим, чему нет названия. Сидели и молчали, потому что слова были не нужны. Всё уже было сказано. Всё уже было сделано. Семьёй. Где-то наверху, в главном зале мэнора, на фамильном гобелене, который веками висел на стене и хранил историю рода, появилось новое имя. Рядом с именем Драко Люциуса Малфоя, золотыми нитями, было вышито: «Гермиона Джин Малфой, урождённая Грейнджер». И нити эти сияли так же ярко, как сияли имена всех женщин, когда-то принятых в этот древний, гордый, непростой род.

***

Вечером, когда последние отголоски древнего ритуала растворились в тишине подвала, а камень снова погрузился в дремотное сияние, их оставили одних. Люциус, всё ещё непривычно прямой и торжественный, взял Нарциссу под руку — бережно, почти благоговейно, словно она была сделана из драгоценного фарфора. Та улыбнулась ему — мягко, с той новой, едва зародившейся теплотой, которая появилась между ними после её возвращения, — и позволила увести себя прочь. Их шаги стихли в глубине коридоров, и древний подвал опустел. Драко же взял Гермиону за руку и молча повёл её наверх — мимо портретов предков, которые сегодня молчали, не смея нарушить торжество, мимо дверей, за которыми когда-то скрывались его детские страхи, мимо всего, что было «до». Он привёл её в свою спальню — ту самую, с окном на озеро, с книжным шкафом, где магловские романы соседствовали с древними фолиантами, с деревянным драконом на письменном столе. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, отрезая от всего мира. В камине потрескивал огонь, отбрасывая на стены тёплые, пляшущие тени. За окном падал снег — густой, пушистый, он укрывал сады Малфой-мэнора белым безмолвием. И в этой тишине, в этом тепле, в этом первом настоящем уединении после всего, что случилось за этот бесконечный, волшебный день, они наконец-то были только вдвоём. Драко остановился посреди комнаты и повернулся к ней. Его глаза — серые, глубокие, — скользнули по её лицу, по распущенным волосам, по тонкой белой сорочке, которая всё ещё облегала её тело, храня отпечаток древнего ритуала. — Я мечтал, как расшнурую твой тугой корсет весь день, — произнёс он, и в его голосе звучала та самая ленивая, чуть насмешливая нотка, которую она так любила. — Ещё с того момента, как увидел тебя в этом платье у алтаря. Представлял, как мои пальцы будут тянуть за эти ленты, как ткань будет поддаваться, как ты будешь вздыхать, освобождаясь от этой брони. Он сделал шаг к ней, и его глаза потемнели. — Но, к сожалению, мы не могли венчаться в нём. Ты задолжала мне платье со шнуровкой, Грейнджер. Она подняла на него глаза — карие, сияющие, полные любви и того особого, женского торжества, которое приходит только в такие моменты. — Малфой, — поправила она, и её губы дрогнули в улыбке. Он моргнул. — Что? — Моя фамилия Малфой, Драко. — Она шагнула к нему, сокращая расстояние до нескольких дюймов. — Теперь так. Леди Малфой. И ты будешь называть меня правильно. Его брови взлетели вверх, а в глазах заплясали озорные искры. — У-у-у, — протянул он, и его голос стал ниже, интимнее. — Леди Малфой показывает свои зубки. Ну, я не против. Совсем не против. Он подошёл к ней вплотную, и его руки легли на её талию — горячие даже сквозь тонкий шёлк сорочки. Она почувствовала, как его пальцы чуть сжимаются, притягивая её ближе, и её собственное дыхание сбилось. А потом он поцеловал её. Не нежно, не осторожно, как у алтаря. Жадно. Глубоко. По-собственнически. Его язык ворвался в её рот, и она ответила — так же жадно, так же отчаянно, словно они оба слишком долго ждали этого момента. Его руки скользнули вверх по её спине, зарылись в распущенные волосы, и он прижал её к себе так крепко, что она почувствовала каждую линию его тела сквозь тонкую ткань. Она застонала ему в губы, и он проглотил этот стон, углубляя поцелуй. Его язык танцевал с её, зубы прикусывали нижнюю губу, и она вцепилась пальцами в его плечи, чувствуя, как под тонкой тканью церемониальной рубашки перекатываются мышцы. Он оторвался от неё ровно на мгновение — чтобы прошептать, уткнувшись лбом в её лоб: — Моя леди Малфой. Моя. Наконец-то моя. Он целовал её долго, жадно, словно не мог напиться, и она отвечала ему с той же голодной, отчаянной нежностью. Его руки блуждали по её телу — по плечам, по спине, по бёдрам, — сминая тонкий шёлк церемониальной сорочки, и каждый дюйм её кожи, которого он касался, вспыхивал огнём. — Я ждал этого весь день, — прошептал он, отрываясь от её губ и прокладывая дорожку из поцелуев по её шее, по ключицам, туда, где бешено бился пульс. — Стоял у алтаря, смотрел, как ты идёшь ко мне, и думал только о том, как сниму с тебя всё это. Как ты будешь стонать подо мной. Как будешь выкрикивать моё имя. Его пальцы нащупали край сорочки и потянули вверх. Ткань заскользила по её телу, обнажая бёдра, живот, грудь, и он отступил на шаг, чтобы смотреть. Просто смотреть. — Чёрт возьми, Грейнджер, — выдохнул он, и в его голосе звучало искреннее, почти благоговейное восхищение. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь. Каждый раз, когда я вижу тебя обнажённой, у меня сносит крышу. Ты прекрасна. Самая прекрасная женщина, которую я когда-либо видел. — Малфой, — поправила она, и её губы дрогнули в улыбке, хотя щёки уже пылали. — Моя леди Малфой, — согласился он, и его глаза потемнели. — Моя. Только моя. Он снова шагнул к ней, подхватил на руки — легко, словно она ничего не весила, — и опустил на кровать. Навис сверху, опираясь на локти, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от её. Она видела каждую серебристую искру в его глазах, каждую крошечную морщинку в уголках губ, каждую капельку пота на виске. — Знаешь, о чём я думал, когда ты стояла перед камнем и говорила «согласна»? — прошептал он, и его губы коснулись её уха. Горячее дыхание обожгло кожу. — О том, как буду трахать тебя всю ночь. Как заставлю тебя забыть своё имя. Как ты будешь кричать моё — так громко, что портреты предков в ужасе закроют глаза. Она всхлипнула, выгибаясь ему навстречу, и он усмехнулся — низко, хрипло, довольно. — Тебе нравится, когда я так говорю, да? — его язык скользнул по раковине её уха, и она задрожала. — Нравится, когда я называю тебя своей грязной девочкой? Когда я говорю, что хочу вылизать тебя всю, от шеи до бёдер, пока ты не начнёшь умолять? — Да, — выдохнула она, вцепляясь пальцами в его плечи. — Да, Драко, нравится... — Хорошая девочка, — он поцеловал её в губы — коротко, почти нежно, — и начал спускаться ниже. Его губы коснулись её шеи, ключиц, груди. Язык обвёл сосок — медленно, мучительно медленно, — и она застонала, хватаясь за его волосы. — Вот так. Стони для меня. Я хочу слышать каждый звук, который ты издаёшь. Хочу, чтобы ты знала: это я делаю тебя такой. Только я. Он взял её грудь в ладонь, сжал, и его большой палец закружил вокруг затвердевшей вершинки. Одновременно его губы сомкнулись на второй, и он начал посасывать — нежно, но настойчиво, заставляя её выгибаться и всхлипывать. — Драко... пожалуйста... — Пожалуйста — что? — он поднял голову, и его глаза встретились с её. В них горел голод, но и нежность — та самая, которую он позволял видеть только ей. — Скажи мне, чего ты хочешь. Я хочу услышать, как ты просишь. — Я хочу тебя, — выдохнула она, и голос сорвался. — Внутри. Я хочу чувствовать тебя внутри. — Вот так, — он улыбнулся — той самой дьявольской улыбкой, — и его рука скользнула вниз, между её бёдер. Пальцы коснулись влажных складок, и он застонал. — Мокрая. Такая мокрая для меня. Ты даже не представляешь, как это заводит. Знать, что я делаю это с тобой. Что никто другой. Он ввёл в неё один палец — медленно, давая привыкнуть, — и она застонала, сжимаясь вокруг него. — Узкая, — прошептал он, начиная двигать пальцем. — Такая узкая. Каждый раз как в первый. Я никогда не устану от этого. От тебя. Он добавил второй палец, растягивая её, готовя, и его большой палец нашёл клитор — набухший, пульсирующий. Он начал выводить круги — медленные, идеально совпадающие с ритмом его пальцев внутри, — и она закричала, выгибаясь дугой. — Драко! Я... я не могу... — Можешь, — его голос был твёрдым, но полным любви. — Ты можешь всё, Гермиона. Ты самая сильная женщина, которую я знаю. А теперь кончай для меня. Кончай на моих пальцах. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. И она кончила — с его именем на губах, содрогаясь всем телом, вцепляясь в его плечи. Он держал её, шептал что-то успокаивающее, гладил по волосам, пока волны удовольствия не стихли. А потом он вошёл в неё. Одним плавным, глубоким движением — до самого конца, — и они оба застонали. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как она сжимается вокруг него. — Смотри на меня, — прошептал он, и она подняла глаза. — Я хочу видеть твоё лицо, когда буду трахать тебя. Хочу видеть, как твои глаза закатываются. Хочу слышать, как ты кричишь моё имя. Он начал двигаться — медленно, глубоко, растягивая каждое мгновение. Его бёдра встречались с её, и каждый толчок отзывался волной удовольствия, растекающейся от низа живота к самым кончикам пальцев. — Ты чувствуешь, как идеально мы подходим друг другу? — его голос был хриплым, сбитым. — Как твоё тело принимает меня? Ты создана для меня, Гермиона. Каждый изгиб, каждый дюйм. Моя. Только моя. Он ускорился, и кровать заскрипела в такт его движениям. Она обвила ногами его талию, притягивая ещё ближе, ещё глубже, и он застонал, уткнувшись лицом в её шею. — Вот так. Принимай меня всего. Ты такая хорошая для меня. Такая послушная. Моя грязная, прекрасная девочка. Его рука скользнула между их телами и нашла её клитор. Большой палец начал выводить круги в такт толчкам, и она почувствовала, как внутри снова закручивается та самая спираль. — Я хочу, чтобы ты кончила со мной, — прошептал он ей в ухо. — Вместе. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня, когда я буду наполнять тебя. Давай, милая. Кончай для меня. Кончай со мной. И она кончила — с криком, который, наверное, слышали даже портреты в коридоре. Её тело содрогалось, сжимаясь вокруг него, и он последовал за ней — с глухим, почти звериным стоном, изливаясь в неё, наполняя её теплом. Он рухнул на неё, тяжело дыша, и она приняла его вес, обнимая, гладя по спине, по влажным платиновым волосам. Они лежали так долго — сплетённые, мокрые от пота, пахнущие друг другом. За окном падал снег, укрывая сады Малфой-мэнора белым безмолвием. В камине догорал огонь, отбрасывая на стены мягкие, угасающие тени. — Я люблю тебя, леди Малфой, — прошептал он, уткнувшись носом в её волосы. — И я тебя, Драко, — ответила она, и её голос был полон счастья. — Больше всего на свете. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё — на раскрасневшуюся, растрёпанную, с припухшими от поцелуев губами. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. — Знаешь, а ведь ты так и не надела то платье со шнуровкой. Она рассмеялась и шлёпнула его по плечу. — Будет тебе платье. Завтра. — Завтра? — он изогнул бровь. — Я запомнил, леди Малфой. И завтра я расшнурую его. Медленно. Очень медленно. Она улыбнулась, притягивая его к себе для поцелуя. — Договорились.

***

С их свадьбы прошло несколько месяцев. Зима отступила, растворяясь в первых робких лучах мартовского солнца, и Малфой-мэнор, ещё недавно укутанный снежным безмолвием, начал пробуждаться. Сады, которые Гермиона когда-то вернула к жизни одним взмахом палочки, теперь зеленели буйной, почти нетерпеливой зеленью, а белые розы Нарциссы набирали бутоны, обещая скорое цветение. Они с Драко провели почти два месяца в Париже — в той самой квартире с видом на Сену, где он когда-то жил один, а теперь делил каждый квадратный дюйм с ней. Они гуляли по Монмартру, пили кофе в крошечных уличных кафе, целовались под дождём на мосту Искусств и танцевали под магловские пластинки, которые Драко скупал в старых лавках. Это было время, украденное у реальности, — сладкое, ленивое, полное только ими двоими. Но всему приходит конец, и вот они снова в Лондоне, снова в Министерстве, снова в бесконечной круговерти дел. Весна в Лондоне была капризной — то дарила тёплые, почти летние дни, то обрушивала на город холодные ливни. Но Гермиона почти не замечала погоды. Её тошнило. Сначала она списывала это на усталость. На смену климата. На стресс после возвращения к работе. Но тошнота не проходила. Она накатывала волнами — внезапно, без предупреждения, — и отступала, оставляя после себя липкую слабость и головокружение. А ещё она начала раздражаться. На всех. На всё. На секретаря, который слишком громко дышал. На Перси Уизли, который слишком долго зачитывал протоколы. На Кингсли, который, кажется, специально тянул с решениями. На очередном заседании Визенгамота, когда лорд Эйвери-младший в сотый раз принялся вещать о «традиционных ценностях чистокровных семей», Гермиона почувствовала, как к горлу подступает знакомая дурнота. Она сжала подлокотники кресла, пытаясь удержать себя в реальности, но перед глазами всё плыло, а голоса собравшихся сливались в один гулкий, тошнотворный гул. Кингсли, сидевший рядом, бросил на неё быстрый, цепкий взгляд — взгляд бывшего аврора, который замечал всё. Он ничего не сказал, только едва заметно нахмурился. Когда заседание наконец закончилось, и она попыталась встать, мир качнулся. Она ухватилась за край стола, но пальцы соскользнули, и она бы упала, если бы Кингсли не подхватил её под локоть — крепко, надёжно, по-отечески. — Гермиона, — произнёс он тихо, увлекая её к выходу под руку, подальше от любопытных глаз. — Ты бледная, как мел. Что с тобой? — Ничего, — пробормотала она, хотя голова кружилась так, что коридоры Министерства расплывались перед глазами. — Просто устала. Наверное, не выспалась. Он не поверил. Она видела это по его лицу. Но Кингсли Шеклболт был мудрым человеком и не стал давить. Он довёл её до её кабинета, усадил в кресло и молча поставил перед ней стакан воды. — Если тебе понадобится выходной — скажи, — только и произнёс он, прежде чем уйти. — Без объяснений. Она кивнула, хотя знала, что не возьмёт. Не сейчас. Слишком много работы. В тот проклятый день — день, который позже она будет вспоминать со смесью ужаса и умиления, — они с Джинни договорились встретиться. Просто поболтать. Просто посидеть в магловском кафе, как в старые добрые времена, пока она не стала леди Малфой и не укатила в Париж на два месяца. Джинни писала ей патронусами — короткими, полными новостей об Альбусе, который уже начал ползать и тянуть в рот всё, что попадалось под руку, — и Гермиона скучала. Скучала по её смеху, по её рыжим волосам, по её способности говорить обо всём на свете и ни о чём одновременно. Перед встречей она зашла в министерский туалет. Умылась холодной водой, глядя на своё отражение в зеркале. Бледная. Под глазами тени. Но в целом — ничего такого, что не мог бы исправить хороший вечер с подругой. Она пригладила волосы, поправила мантию и, глубоко вздохнув, аппарировала. Кафе было маленьким, уютным, спрятанным в переулке недалеко от Косого, но при этом абсолютно магловским. Джинни обожала это место за их тыквенный латте — она клялась, что он ничуть не хуже, чем в «Трёх мётлах», — и за то, что здесь никто не узнавал в ней жену Гарри Поттера. Гермиона вошла, и колокольчик над дверью мелодично звякнул. Джинни уже ждала. Она сидела за угловым столиком у окна, рыжие волосы собраны в небрежный пучок, на щеках — лёгкий румянец, а в глазах — тот самый озорной блеск, который не могла погасить даже многомесячная усталость молодой мамы. Перед ней стояла огромная кружка с чем-то, от чего поднимался ароматный пар, и тарелка с эклерами. — Гермиона! — она вскочила и бросилась обнимать подругу. — Наконец-то! Я уж думала, ты там, в своём Париже, совсем про меня забыла! — Никогда, — Гермиона улыбнулась, обнимая её в ответ, и они уселись за столик. Джинни тут же заказала ей травяной чай — она помнила, что Гермиона не пьёт кофе по вечерам, — и, подперев щёку ладонью, приготовилась слушать. — Ну, рассказывай. Как там семейная жизнь? Как Драко? Как Нарцисса? Как Люциус? Он всё ещё смотрит на тебя так, словно ты — чудо, которое он не заслужил? Гермиона улыбнулась и открыла рот, чтобы ответить. Но в этот момент официантка поставила перед ней чашку с чаем, и аромат — травяной, с нотками ромашки и мяты, — ударил в нос. Мир поплыл. Желудок сжался в тугой, болезненный ком, и она едва успела прижать ладонь ко рту. Джинни, которая как раз подносила к губам свой латте, замерла. — Гермиона? Что с тобой? Ты зелёная, как... Она не договорила. Её глаза — карие, проницательные, материнские, — расширились. Она медленно поставила кружку на стол. — Гермиона, — произнесла она уже совсем другим голосом. Твёрдым. Серьёзным. — Когда у тебя в последний раз были... ну, ты понимаешь? Гермиона моргнула. Сначала не поняла. А потом до неё дошло. — Я... я не помню, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Мы были в Париже, я не следила... Джинни, ты думаешь?.. Джинни молча достала из сумки маленький магловский тест — она всегда носила с собой, «на всякий случай», после рождения Альбуса, — и положила на стол между ними. — Я думаю, тебе нужно это сделать. Прямо сейчас. Гермиона смотрела на белую пластиковую упаковку и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Страх. Надежда. Неверие. Всё смешалось в один огромный, пульсирующий ком.