...

Запах мандаринов въелся в кожу ещё в лифте. Шарль Леклер, замотанный в пуховик и шарф, прижимал к груди целлофановый пакет, который дурацки шуршал при каждом шаге. В Монако декабрь выдался паршивый — не снег, не дождь, а какая-то серая взвесь, лезущая в лёгкие. Он сам не понял, зачем попёрлся к Максу после финала в Абу-Даби. Обычно они друг друга ненавидели той особенной, сладкой ненавистью, когда на трассе готов убить, а после гонки — выпить пива, потому что никто, кроме тебя, не понимает, какого хера ты чувствуешь. — Макс! — крикнул Шарль, открывая незапертую дверь своим ключом (мать их, почему ключ до сих пор подходил? Надо было вернуть два года назад). Тишина. Даже холодильник не гудел. — Ты дома? Я тебе тут мандаринчики принёс! — голос звучал фальшиво-бодро. Шарль ненавидел мандарины. Макс обожал. Очищал их одной левой, пока по телеметрии обсуждал шинные стратегии. Глупость какая. — Макс? Макс! Никто не ответил. Шарль прошёл на кухню. Там стояла наполовину выпитая чашка кофе. Остывшая. На столе — планшет с открытой схемой Спа-Франкоршам. Красная точка на повороте «Радильон» так и горела, будто Макс всё ещё прокручивал там свой краш 2019-го. Внутри что-то ёкнуло. Неприятно, липко, под рёбрами. — Только не выёбывайся, — прошептал Шарль и толкнул дверь в спальню. Сначала он не понял, что видит. Комната была залита серым светом из огромного окна. Бельё на кровати сбито в комок. На стене — старый шлем Макса, тот самый, с аляповатым львом. А напротив окна… Гирлянда. Та самая дурацкая гирлянда, которую они купили вместе на рождественском рынке два года назад, когда оба были пьяные в хлам после вечеринки ФИА. Оранжевые лампочки, половина перегорела. Тогда Макс смеялся и вешал её на фикус, а Шарль орал, что оранжевый — цвет уродских голландских фанатов. Сейчас гирлянда была обмотана вокруг тонкой металлической трубы от карниза. И на этой гирлянде висел Макс. Он висел нелепо. Не как в кино — красиво и страшно. А как кусок говядины в мясной лавке. Голова набок, лицо синюшно-белое, язык вывалился. На нём — старая худи «Ред Булл», растянутая на плечах, и носки с Нюхой-енотом. Шнурок от кроссовка. Простой, чёртов шнурок. Он перетянул шею так сильно, что кожа вокруг вздулась валиком. Шарль не закричал. Не упал. Не побежал. Он замер, и единственное слово, которое вылетело у него изо рта, было: — Блять. Оно повисло в воздухе, как вторая гирлянда. Грязное, бессильное. Он сделал шаг. Пакет с мандаринами упал на пол, и фрукты покатились во все стороны — яркие, идиотски жизнерадостные шарики, утыкаясь в ножку кровати и в брошенную подушку. Шарль подошёл ближе. Тронул пальцами холодную ступню. Макс чуть качнулся. Гирлянда заскрипела, и несколько оранжевых лампочек моргнули, загорелись. Ублюдская, дешёвая иллюминация, которая должна была создавать уют. — Ты серьёзно? — голос Шарля сорвался. — Ты, сука, серьёзно? В углу комнаты на тумбочке лежал телефон Макса. Экран горел. Открытое сообщение Ландо Норрису: «Чувак, в следующем сезоне поборемся, лол.». Ниже — черновик. Макс так и не отправил. Шарль наклонился, не глядя на лицо, не глядя на петлю, считывая буквы сквозь пелену: «Знаешь, в чем прикол? Даже когда ты выигрываешь всё, ты всё равно стоишь на подиуме один. А в остальное время ты просто нихуя не значишь. Ни для кого. Передай маме, что я люблю её. Шарлю — сорри за Абу-Даби, ты был бы прав. Не стоило меня ждать». Шарль выронил телефон. Тот глухо стукнул в ковёр. А потом он заорал. Он орал так, что, наверное, слышали соседи внизу. Он бил кулаками в стену, срывая постеры с машинами. Он разнёс нахуй туалетный столик, рассадил костяшки в кровь. А потом просто сел на пол, посреди оранжевых лампочек и раскатившихся мандаринов, и заплакал — грязно, по-детски, размазывая сопли по щеке. Через два часа приехала полиция. Ещё через час — Кристиан Хорнер, который побелел как полотно, и Леклеру пришлось держать его за локоть, чтобы тот не рухнул. А вечером новости разлетелись по паддоку. Ландо Норрис, узнав о черновике, разбил свой айпад об стену гаражного бокса. Льюис Хэмилтон, который годом ранее сражался с Максом за титул, сказал лишь: «Господи, какой же ты дурак, Макс». Карлос Сайнс приехал к Шарлю в три часа ночи и молча обнял его. Они сидели так до утра. Гирлянда горела всю ночь. Оранжевые лампочки мигали в пустой комнате, освещая пустоту. А на столе остались нетронутые мандарины. Шарль так и не узнает, любил ли их Макс на самом деле. Или просто хотел, чтобы кто-то думал, будто он любит хоть что-то.