1.

Было в этом что-то необходимое, во встречах выпускников. -За нас, друзья,- бокал вина взмыл вверх, и вино, напоминавшее вечером кровь, расплескалось по серой земле. Встречи выпускников с каждым годом все больше напоминали Герману поминки- с той лишь разницей, что в одиночестве были не мёртвые, а живые. А ведь выпустились не так давно, всего несколько раз успели сменить друг друга весна и осень с того последнего дня обучения, когда все прощались, принося клятвы вечной дружбы. Оставалось только стоять на кладбище, пить, рассматривать надгробия и думать. Иногда можно было цитировать Жуковского, но сегодня настроения на это не было- возможно, виной тому была необычайная сырость, враг любой бумажной книги, или тоска, которая, напротив, была для него состоянием вполне привычным, пусть даже и без видимых причин. К тому же, стояла осень. Как тут не тосковать, когда всё вокруг тебя то ли готовится к собственным похоронам, то ли спешит исчезнуть, и только ты не знаешь, что ждёт дальше. Приходится думать, думать постоянно, раз за разом заглядывая в окно к смерти и не находя там ничего, кроме собственного отражения, потому что не было тех, кто взглянул бы в ответ. Не спешили и друзья- столько обещали, а в итоге не навестил его ни один чахлый призрак, не получил Герман ни одного, даже самого завалящего совета, хотя бы даже бытового предупреждения какого-нибудь, какие уж там знаки... Вот, например, луч заходящего солнца напоследок погладил шершавую надгробную плиту. Цветы, оставленные когда-то, давно уже увяли, так что солнечный свет не вызывал в них ни капли радости. Но кто их принёс, как, когда, кому- на все эти вопросы ответить никто не мог. Мёртвые цветы не умели говорить, мёртвый, холодный камень никогда не дарил тепла, и единственным, что заставляло это одинокое, замершее во времени кладбище дышать, была его фантазия. Ближе к ограде росла старая, скрюченная временем ива. Герман точно не помнил, но, кажется, кладбище окружала река, и именно к этой реке ива и тянулась, задевая землю длинными и тонкими листьями, похожими на маленькие лезвия. Или, может быть, на слезинки. Может быть, ива плакала, потому что никто её, иву, не понимал- в таком случае он был бы похож на эту иву, и было бы уже не так уж и грустно, и было бы к кому приходить на это полуразрушенное кладбище, неумолимо сползающее с лица Земли. -Молодой человек, простите, что отрываю вас от созерцания... Бокал упал на промёрзлую землю и разлетелся на осколки. -Не подскажете, как пройти к ограде? У задавшей вопрос в глаза прежде всего бросалось отсутствие какой-либо яркой эмоции на лице. Серые глаза вроде что-то искали, губы сошлись в ровную линию, брови не то хмурились, не то удивлённо приподнялись- словно лицом она не управляла, а только как бы временно владела. -Боюсь, что не могу,- Герман, не слишком сожалея о бесславно погибшем бокале, погрузился в созерцание. Простите, что отрываю вас от созерцания... Как давно к нему так не обращались. Пожалуй, с того самого злосчастного выпуска той самой незабвенной весны. И ведь тоже она не знала, что ей делать, тоже бродила, вся какая-то забытая и оставленная. -Герман,-стряхнув с пальцев вино и вину, представился Герман. -Надежда,- девушка медленно, изучающе сжала чужую ладонь в своей. Умрёт последней,- можно было бы пошутить, если бы располагала атмосфера. Но на кладбище такие шутки врезались в язык, оставаясь там навеки. Тем более, они пошли гулять. Наступившая было ночь аккуратно сменилась рассветом, перевернув очередную страницу в их жизни. Постепенно розовело небо, покрываясь кучерявыми облаками, похожими чем-то на ягнят. Впрочем, солнце ещё не поднялось на небосвод, и потому можно было оставаться в некотором подобии сумрака, гуляя по узким мощёным дорожкам. Что ни говори, наступило утро. Следующая их встреча, как они и договаривались, случилась на кладбище. Герман пришёл с наступлением вечера- оба они любили тишину и задумчивое спокойствие, обоим нравилось темнеющее небо. Кроме того, они друг друга понимали, что в последнее время стало явлением удивительно редким, понимали, пожалуй, без слов. Когда гуляли, когда шагали по опавшим листьям, когда рассуждали вслух о том, чего ожидают от собственной смерти, тогда они сходились чувствами и переживаниями. Им нравился Бах, и оба считали, что течение их мыслей чем-то похоже на течение музыки композитора- ручья, им нравились сумерки и фарфоровые статуэтки. И, конечно, они договорились о встрече. Надо сказать, что кладбище росло как-то неправильно, не увеличиваясь от центра к сторонам, а разрастаясь внутрь и закручиваясь к центру в какое-то подобие спирали. Но в центре было тише всего, даром что новые могилы появлялись не слишком часто, а старые истёрлись до достаточной степени и уже не могли напомнить о тех, кому стали когда-то местом покоя. В центре кладбища они и встретились. Рядом стояла проржавевшая скамейка с расшатанными досками, на которой давно уже никто не сидел. Сквозь землю пробились бойкие одуванчики, тянулись к солнцу маленькие жёлтые кружочки, непонятно каким ветром занесенные в такую глушь. Словом, всё находилось в ожидании, и Герман тоже ждал их встречи. Надеялся. Новую могилу он заметил не сразу, не почему-то тут же понял, кому она принадлежит. Фотография была не слишком похожа, фамилию он не разобрал, увидел только имя- Надежда. И, кажется, тоже умер. Небо нахмурилось, потемнело, и начался тяжёлый дождь.