Часть 1

Закатное солнце медленно опускалось над Корусант, заливая город мягким золотистым светом. Прислонившись к стене у окна, девушка неотрывно смотрела на уходящее светило. Но покоя в душе не было. Асока продолжала колебаться — даже теперь, когда решение вернуться в Орден уже было принято. И, пожалуй, никогда прежде она не была так рада мысли о скорой битве, которая уведёт её и учителя подальше от Храма. Возможно, со временем это место вновь станет хоть немного прежним: Совет, по крайней мере, имел приличие выглядеть виноватым. Хотелось верить — но не получалось с немалым трудом. Казалось, произошедшее лишило её доверчивости сильнее, чем три года войны. Врагу на поле боя она никогда не доверяла — но и вне Ордена не представляла себе жизни, он был её семьёй, которой она привыкла доверять всецело. Именно поэтому внезапные сомнения и недоверие, возникшие в самый тяжёлый момент, сделали судебные разбирательства такими мучительными. Хотя и перед судом в конце концов представала настоящая виновница, а сама Асока ровным счётом отделалась лёгким испугом. Она всерьёз думала отказаться — уйти навсегда из Ордена. И, возможно, так бы и поступила, если бы дело зашло дальше простого ареста. Но Совет, не веря в её невиновность, всё же позволил провести полноценное расследование. Если быть точнее не мешал Энакину самому докопаться до истины. А ей самой — дал время понять, как она оказалась в этой ловушке, расставленной чужой рукой. Постепенно становилось ясно: дело было не столько в ней, сколько в обстоятельствах. В подобной ситуации подозрения пали бы даже на магистра — что уж говорить о падаване, да ещё и не самом образцовом, если быть с собой откровенной. На войне, где предательство и обман стали обыденностью, репутация любого до обидного хрупка. Орден уже не раз обжигался об тех, кто сходил с пути. Падме, взявшаяся защищать её и быть адвокатом, передала слова магистра Пло Кун: даже если Асока оступилась, Орден несёт ответственность за своих — даже бывших. Дать шанс доказать невиновность — их долг. Сама Падме добавила: Совет, вероятно, просто не хотел признавать публично, что внутри Ордена назревает смута, которая по понятным причинам вызвала бы у общественности большие опасения. Летта Турмонд была не просто исполнителем — она была симптомом. К третьему году войны репутация джедаев стала неоднозначной, а внутренние расколы редко заканчивались для Республики чем-то хорошим. Е сли выясниться, что террорист не из числа джедаев, то это шанс избежать крупного скандала. Хотя заставляло задумать какого мнения Совет о мире внутри Ордена, если магистры при первых доказательствах, так легко приняли, что завёлся предатель. Суд даже не успел начаться — Энакин Скайуокер привёл настоящую виновницу. Ею оказалась Баррисс Оффи. И хуже всего было то, что Асока ей доверяла — пожалуй, даже больше, чем Совету прежде. Лишь поговорив с бывшей подругой перед её казнью — которая могла стать и её собственной — тагрута поняла: она никогда по-настоящему не знала Баррисс. Та была целительницей до самой глубины своей сущности — и не смогла принять, что Орден, как и тысячи лет назад, вновь стал военной силой. Для Асоки, выросшей на историях о мастерах, защищавших Республику и словом, и мечом, это было естественно. Но Баррисс выросла среди целителей. Она чувствовала смерть через Силу остро, это была обратная сторона дара спасать жизни. Пытаясь понять произошедшее, Асока обратилась к целителям. Неохотно, но они рассказали ей больше. В худшие времена именно в их руках оказывается решение — кого спасать первым, кому жить, а кому умирать. И не каждый способен выдержать это бремя. Иногда именно человечность становится тем, что толкает во тьму. С Баррисс всё было сложнее. Оказавшись на передовой, она лишилась поддержки тех, кто мог бы её понять. Ни Асока, ни мастер Ундули не были целителями — и не заметили её внутреннего надлома. А сама Баррисс, заранее ожидая непонимания, и не пыталась объясниться. Она осталась наедине с собственными мыслями. В какой-то момент Баррисс пришла к выводу: Орден сошёл с пути Света и обречён на гибель. Но Асока, даже выслушав всё это, не могла понять одного — как убийства джедаев, клонов и мирных людей могли стать способом указать на ошибки. Да, Баррисс использовала трибунал как трибуну — пусть и раньше, чем планировала. Но цена оказалась чудовищной. Единственное объяснение, которое Асока находила, было пугающим: Баррисс не только разочаровалась — она сломалась, повредилась рассудком. И всё же, слушая эти мрачные признания, Асока постепенно приходила в себя. Стены Храма переставали казаться такими холодными и чужими, как сразу после снятия обвинений. Целительнице, говорившей с ней, явно было не сладко, ведь в поступках Баррисс она видела тень собственной профессии — и всё же решила говорить честно. Потому что понимала: Асоке нужно это услышать, поступить именно так правильно, и доверилась благоразумию своей собеседницы. Это стало одновременно утешением и источником новых сомнений. Мир после ареста оказался сложнее, холоднее и запутанные, чем казалось и хотелось верить прежде. Энакин не спускал с неё глаз и был готов отвечать на любые вопросы. Но и его терзали собственные сомнения. Они скорее усиливали сомнения друг друга, чем помогали их развеить, что только доказывала, как далёко зашло дело. Асока не собиралась забывать, что Совет увидел в ней не её саму, а отражение граф Дуку и длинной череды отступников, которых Орден когда-то вырастил, себе на беду. И всё же она верила в идеалы, на которых выросла. И не представляла иной жизни, и поэтому она в конце концов осталась. Чувства были противоречивыми: она по-прежнему верила в истины Ордена, верила в те истины, которые магистры хранят и передают новым поколения. Но теперь ясно она отчётливо видела видела в магистрах и людей, которые под тяжестью обстоятельств сами перестают слышать собственные слова. В глубине души оплакивая утрачённое детство и понимая, что прежней семьёй Орден для неё уже не станет, Асока всё же была готова идти дальше. Девушка не иначе как чудом сохраняла внутреннее равновесие, столь необходимое джедаю и чувствовала в себе силы идти дальше. Уподобиться Баррисс и озлобиться, последнее, чего желала для себя Асока. У девушки были идеалы и цели, которые даже Совет своими сомнениями не смог разрушить.