.

Воздух в комнате был густым от тишины после бури. Они не ссорились — просто очередная тяжелая неделя, один из тех дней, когда все внутри у Эндрю сжималось в тугой, беззвучный крик. Он сидел на краю своей кровати, ссутулившись, и просто смотрел на свои руки, лежащие на коленях. На его запястьях, поверх старых, белесых линий, краснели несколько свежих, неглубоких царапин. Следы сегодняшней битвы, которую никто не видел. Нил наблюдал за ним из-за своего учебника, сердце сжимаясь знакомой смесью боли, ярости и беспомощности. Слова были бесполезны. Они оба это знали. Но сегодня ему не хватало воздуха от этой беспомощности. Он встал и подошел к своему рюкзаку, роясь в переднем кармане. Он нашел то, что искал: небольшой набор цветных гелевых ручек для выделения текста. Розовая, фиолетовая, салатовая, ярко-желтая. Не спрашивая разрешения — потому что на вопрос «можно?» в такие моменты всегда следовало «нет» — он опустился на колени перед Эндрю. Он аккуратно взял его левую руку за тыльную сторону ладони, где кожа была целой и нечувствительной. Его прикосновение было твердым, якорным. Эндрю даже не вздрогнул. Он лишь медленно перевел взгляд с своих рук на лицо Нила. В его золотых глазах не было ни злости, ни стыда. Только глубокая, всепоглощающая усталость и пустота. Он не сопротивлялся. Нил открутил колпачок с розовой ручки. Кончик был мягким и холодным. Он прикоснулся им не к самой свежей царапине, а к самому старому, самому бледному шраму рядом. И начал рисовать. Он не пытался скрыть или замазать. Он добавлял. Над одной линией расцвел крошечный, небрежный одуванчик с фиолетовым стебельком и желтой сердцевиной. Рядом с другой — маленькое зеленое сердечко, будто обвивающее шрам, как плющ. На самой заметной, длинной линии он аккуратно, с интервалами, поставил ряд маленьких салатовых звездочек, словно это был не шрам, а ночное небо для его личного созвездия. Это было нелепо. По-детски просто и наивно. Совершенно не сочетающееся с мрачной силой Эндрю Миньярда. И от этого становилось невыносимо трогательно. Нил чувствовал, как под его пальцами постепенно, почти незаметно, начинает уходить дрожь из руки Эндрю. Он закончил с одной рукой и молча потянулся за другой. Эндрю позволил. Он рисовал молча, полностью сосредоточившись на задаче. Здесь — крошечная бабочка с желтыми крылышками, присевшая на конец шрама. Там — синяя радуга, перекинувшаяся над несколькими параллельными линиями. Он превращал карту боли в детскую, светлую книжку-раскраску. Когда последняя, золотая звездочка была поставлена, Нил закрутил колпачки и отложил ручки в сторону. Он не отпускал руку Эндрю. Просто держал ее, разглядывая свою работу. Эти яркие, глупые рисунки на фоне старых трагедий выглядели одновременно неуместно и… правильно. Как дерзкий акт неповиновения. Как напоминание, что поверх любого шрама можно нарисовать звезду. Эндрю медленно поднял руку к лицу. Он смотрел на разукрашенное запястье долго и пристально. Что-то в его строгих чертах дрогнуло. Не улыбка — улыбка была бы слишком сильным и неподъемным словом. Но уголок его рта смягчился на миллиметр. В его пустых глазах вспыхнула крошечная, удивленная искорка. Он посмотрел на Нила. — Идиот, — прошептал он хрипло, но в его голосе не было ни капли привычной остроты. Было лишь невероятное, бездонное облегчение. — Твой идиот, — так же тихо ответил Нил, прижимая разукрашенные запястья к своим губам в беззвучном поцелуе, запечатывая этот странный, цветной перемирие. Шрамы никуда не делись. Но теперь, среди линий боли, жили маленькие, нарисованные звездочки. И это меняло все.