Часть 2. Названный гость.

***

Утро наступило незаметно — как всегда бывает после бессонной ночи, когда сон приходит только под утро, а просыпаешься от первого же звука, который посмел нарушить тишину. За окном пели птицы. Их голоса — тонкие, переливчатые, одни высокие, другие низкие — сплетались в причудливую мелодию, которая не была похожа ни на одну песню, сочинённую человеком. Она была старше любого музыкального инструмента, старше любых нот, записанных на бумаге. Она была самой жизнью, которая просыпалась после ночного затишья и снова начинала свой бесконечный круговорот. Яркие утренние лучи — ещё не жаркие, но уже тёплые, золотистые, с лёгким розоватым оттенком на границе с небом — еле-еле пробивались в дом. Они просачивались сквозь занавески, которые кто-то когда-то повесил на окна, чтобы защититься от солнца, но которые теперь только добавляли помещению уюта. Свет ложился на пол полосами — тонкими, длинными, дрожащими от малейшего движения воздуха. Они скользили по доскам, забирались на стены, касались мебели и тут же убегали, сменяемые новыми. За окном, за стеклом, которое уже давно не мыли, но которое от этого казалось только роднее, шуршали листья. Не громко, не тревожно — чуть слышно, как будто кто-то невидимый перелистывал страницы огромной книги, написанной на языке ветра и деревьев. Ветер был чуть прохладным — тем особенным утренним ветром, который пахнет росой, травой и ещё чем-то неуловимым, отчего хочется закрыть глаза и просто дышать. Блс проснулся от звука — не резкого, не громкого, но настойчивого. Где-то на кухне звенела посуда. Чашки сталкивались с блюдцами, ложки позвякивали о края чашек, что-то шкворчало на сковороде — или не шкворчало, а скорее шипело, издавая тот самый домашний, уютный звук, который у каждого человека ассоциируется с детством, с бабушками и дедушками, с теми временами, когда мир казался простым и понятным. Он сел на кровати. Потёр глаза — сначала один, потом другой, сдёргивая остатки сна, которые всё ещё цеплялись за ресницы. В комнате было тихо, если не считать птиц за окном и посуды на кухне, но эта тишина была не той, давящей и пугающей, которую он привык ощущать в последнее время. Это была хорошая тишина. Тишина дома, где тебя никто не тронет. Блс повернул голову к окну. Вид из него открывался прекрасный — настолько, что на секунду захватило дух. За стеклом раскинулся луг, покрытый утренней росой, которая сверкала на солнце тысячами мелких огоньков. Дальше начинался лес — тёмный, густой, но сейчас, в утреннем свете, он казался не страшным, а загадочным, как место из старых сказок, где живут добрые духи и мудрые звери. Где-то вдалеке виднелась лента реки — узкая, извилистая, похожая на серебряную нитку, которую кто-то обронил среди зелёной травы. Приятная атмосфера накрыла Блса с ног до головы. Она была тёплой и мягкой, как одеяло, в которое кутают маленьких детей перед сном. Она пахла утром, домом, чем-то родным и давно забытым. Блс закрыл глаза на секунду и просто посидел, впитывая это чувство безопасности — такое редкое в его жизни, что он боялся спугнуть его даже лишним движением. Потом он повернулся на звук — туда, откуда доносился звон посуды. На кухне, у старой печи, стоял дедушка. Не тот дедушка из страшных сказок, не седой старец с посохом и бородой до пояса, который предсказывает судьбу герою перед решающей битвой. Обычный дедушка — в клетчатой рубашке, закатанной до локтей, в старых домашних штанах и тапках на босу ногу. Он хлопотал у плиты, что-то помешивал, переставлял, проверял. На столе уже стоял чайник — пузатый, фарфоровый, с отколотым носиком, который был заклеен чем-то синим. Рядом с ним — две кружки, одна с трещиной, другая целая, но с выцветшим рисунком. Блюдце с мёдом. Ваза с вареньем. И пирожки. Свежие, румяные, только что из печи. Они лежали на деревянной доске, посыпанные сахарной пудрой, и от них шёл такой пар, такой аромат — сдобный, сладкий, с нотками корицы и яблок, — что у Блса заурчало в животе. Дедушка обернулся. Увидел, что Блс проснулся, и лицо его осветилось улыбкой — не ширекущей, не наигранной, а спокойной, доброй, какой улыбаются только очень старые и очень мудрые люди, которые уже видели в этой жизни всё и перестали удивляться, но всё ещё радуются простым вещам: хорошей погоде, горячему чаю, гостю, который проснулся отдохнувшим. — А, проснулся, — сказал он голосом, в котором скрипели половицы и потрескивали дрова в печи. — Садись за стол, малец. Завтрак простыл — не беда, я новенькие сделал. Пирожки с яблоком, чай — с мятой. Будешь? Блс не отказался. Он поднялся, чувствуя, как ноги всё ещё слегка ватные после сна, прошлёпал босиком по прохладному полу и опустился на деревянную лавку. Дедушка поставил перед ним тарелку — фаянсовую, с выщербленным краем, но чисто вымытую. Пирожок на ней казался произведением искусства — золотистая корочка, румянец на боках, тонкая ниточка пара, вьющаяся к потолку. Блс откусил. И закрыл глаза. Вкус был — как воспоминание о чём-то хорошем, что случилось с ним когда-то давно, когда он был маленьким и мир не знал боли. Сладкое тесто таяло на языке, яблочная начинка была чуть кисловатой, но эта кислинка только подчёркивала сладость. Внутри разливалось тепло — не то которое бывает от горячей еды, а то, которое бывает от дома. Он прожевал. Отпил чаю — мятного, с мёдом, который тянулся золотистой нитью. И решился спросить. — Слушай, дед, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более буднично, как будто речь шла о погоде или о планах на день, — а это нормально, что ночью к тебе скреблись животные? Он не смотрел на дедушку. Смотрел в окно, где птицы продолжали петь, а ветер продолжал перебирать листья. Но краем глаза видел, как изменилось лицо старика. Дедушка перестал помешивать чай. Ложка замерла в кружке. Он поднял одну бровь — медленно, вопросительно, — и в его глазах появилось что-то, чего Блс не мог прочитать. То ли удивление, то ли тревога, то ли что-то третье, что хранится в глубине памяти у людей, которые слишком много знают о мире. — О чем это ты? — переспросил дедушка. Голос его стал ниже, тише. — Не слыхал я ничего такого. Нет тут животных. Ни разу не скреблись. Показалось ведь тебе? Он говорил как стих — плавно, напевно, словно читал старую балладу: — Ни зверя тут не водится, не птицы, Лишь ветер носит пыльцу да пыльцу. Никто не скребся в двери, не стучался, Приснилось всё, малец, тебе — и только. Здесь тишина такая, что и муха Пронзит её, как выстрел в тишине. Не мог никто скрестись. Приснилось, слышишь? А может, просто ветер в окна дул. Блс покачал головой. Он знал, что не приснилось. Он помнил каждый скрежет, каждое царапанье, каждый звук, от которого волосы на затылке вставали дыбом. Он помнил, как прижимался к стене и боялся дышать, потому что за тонкой доской было что-то живое, тёмное, голодное. — Ничего мне не показалось, — сказал он, и в голосе его зазвучала та глухая, упрямая уверенность, которая появляется у человека, когда он перестал сомневаться в своём восприятии мира. — Эта тварь всю ночь скреблась и вокруг дома бродила. Спать не дала. Под утро только ушла. Смог поспать только пару часов, не больше. Он отодвинул тарелку с недоеденным пирожком. Аппетит пропал, уступив место тяжёлому, липкому предчувствию, которое всегда приходило перед бедой. Дедушка слушал. Молча, не перебивая. Его лицо медленно менялось — с растерянного на обеспокоенное, с обеспокоенного на встревоженное, а потом... потом он понял. Блс видел этот момент. Глаза дедушки расширились — сначала чуть-чуть, потом больше, и в них вспыхнул не огонь страха, а холодный, ровный свет понимания. Тот самый свет, который зажигается у людей, когда они узнают старую, давно забытую опасность. — Ох, малец, — выдохнул дедушка. И заговорил — теперь уже не прозой, не обычными словами, а тем самым особым, певучим говором, который казался старше самого леса за окном: — То был не волк, не рысь и не медведь, Не заяц, что в норе скребёт боками. То Смерть сама пришла к тебе — взглянуть, Попробовать дверные косяки на зуб. Та самая, про кою говорил Тебе я ночью, при горящей свечке. Что ходит следом и копытный пыл Скрывает в чёрной, рваной, страшной вечке. Помогли ль чары, что тебе дал я? Сегодня мы узнаем — на закате, Когда луна в зените — не тая, Взойдёт, и всё откроется в распаде. А давай пока завтракать, еда Не ждёт, пока мы судьбы обсуждаем. Пирожки стынут. Слышишь, господа? Простынет всё — тогда не покусаем. Дедушка улыбнулся — той самой улыбкой, которая прячет тревогу за теплотой. Подвинул тарелку с пирожками ближе к Блсу. Сам взял один, откусил, медленно прожевал, глядя в окно, где всё так же беззаботно пели птицы. Блс кивнул. Не потому, что согласен с тем, что можно просто взять и есть, когда над тобой висит такая угроза. А потому, что спорить не было сил. И потому, что пирожки действительно были очень вкусными. Он отломил кусочек, положил в рот, прожевал. И взглянул напротив — туда, где на старом продавленном диване, укрытый пледом с выцветшими узорами, спал его друг. Он спал. Лицо его было спокойным, безмятежным — таким, какое бывает только у тех, кто ничего не знает о том, что скреблось в дверь всю ночь. Дыхание было ровным, грудь поднималась и опускалась медленно, как у младенца. Блс смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и одновременно горькое — любовь к тому, кто спит, и страх за того, кто проснётся в мире, где по ночам ходит Смерть. Он вздохнул. Глубоко, всей грудью, выпуская воздух медленно, чтобы не разбудить. И продолжил есть. Пирожок был ещё тёплым, чай ещё горячим, а за окном всё так же пели птицы, ветер шевелил листья, и утренние лучи золотили подоконник. Мир казался спокойным. Но Блс знал — это только до заката.

***

Руник проснулся позже всех. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить всю избушку золотистым, чуть приторным светом, который делал даже самые тёмные углы уютными и почти сказочными. За окном по-прежнему пели птицы — те же самые, что будили Блса несколькими часами ранее, но теперь их голоса звучали иначе: не торопливые, утренние, а спокойные, дневные, с лёгкой ленцой в переливах. Никто не будил Руника. Не потому, что о нём забыли. Наоборот — о нём помнили, и именно поэтому не трогали. Дедушка объяснил ещё с вечера: когда человек находится в чарах, его нельзя будить резко. Нельзя дотрагиваться, нельзя громко звать по имени, нельзя хлопать дверью или ставить на стол тяжёлую посуду. Чарам нужно время, чтобы выпустить душу обратно в тело, и если прервать этот процесс насильственно — можно повредить что-то важное. Что именно — дедушка не уточнял. Но его лицо, когда он говорил об этом, было таким серьёзным, что Блс не стал задавать лишних вопросов. Поэтому Руника оставили спать. Пусть просыпается сам. Когда будет готов. А пока он спал, Блс сидел за столом и разговаривал с дедушкой. Разговор шёл неспешный, с долгими паузами, которые никого не смущали. Дедушка то и дело подливал чай — в свою кружку, в кружку Блса, снова в свою. Пирожки на тарелке постепенно исчезали, уступая место тем самым тёплым, липким крошкам, которые потом придётся смахивать со скатерти. Они говорили о разном. О погоде — дедушка уверял, что к вечеру похолодает, Блс смотрел в окно на безоблачное небо и сомневался. О травах — дедушка показывал на связки, развешанные по стенам, и объяснял, какая от какой хвори помогает. О жизни — дедушка рассказывал что-то из своего прошлого, Блс слушал и иногда кивал, хотя половину слов не понимал. И в какие-то моменты они смеялись. Не громко, не надрывно — так, как смеются люди, которые наконец-то перестали бояться и позволили себе просто быть счастливыми здесь и сейчас. Блс поймал себя на мысли, что не смеялся так уже очень давно. Может быть, с тех самых пор, как всё это безумие началось. Руник, лежавший на диване под старым пледом, видел это. Не сразу. Сначала его взгляд был расплывчатым — он открыл глаза, но мир вокруг оставался мутным, будто смотришь сквозь запотевшее стекло. Он моргнул раз, другой, третий. Изображение становилось чётче, но не торопилось собираться в цельную картинку. Тени на стенах. Солнечные блики на потолке. Чей-то силуэт у окна. Потом — знакомые очертания. Блс. И кто-то ещё. Старик. Руник медленно, осторожно сел. Голова была тяжёлой — как будто внутри неё вместо мозга положили мокрый песок, и при каждом движении он пересыпался из одной стороны в другую. Он потёр глаза — сначала правый, потом левый, потом оба сразу. Проморгался. Сфокусировался. Везде, куда ни глянь, висели какие-то травы. Они были повсюду — над дверью, под потолком, в углах, возле печи. Пучки сухих стеблей, перевязанных грубыми нитками, свисали вниз и едва заметно покачивались от малейшего сквозняка. Одни пахли мятой, другие — чем-то горьким, вроде полыни, третьи — так вообще ничем, просто сухой, безжизненной травой, которая хранила в себе только воспоминания о лете. Сам дом выглядел как избушка. Настоящая, деревенская, из тех, что рисуют в детских книжках про бабушек и дедушек. Печь, занимавшая половину комнаты, была белой, с голубыми цветочками на боку. Лавки были деревянными, тёмными от времени, но гладкими — по ним водили руками столько лет, что доски отполировались почти до зеркального блеска. На окнах висели занавески — с кружевами, с рюшами, с узорами, которые уже никто не мог бы разобрать. В углу стояла икона — маленькая, потемневшая, с едва различимыми ликами. Солнце уже вовсю освещало дом. Не теми робкими, утренними лучами, что крадутся по полу боязливо, а полновесным, щедрым дневным светом, который заливал каждую щель, каждую трещинку, каждую пылинку, заставляя их сиять и мерцать. Этот свет создавал большую часть атмосферы — той самой, от которой на душе становилось тепло и спокойно, как будто все проблемы остались где-то за порогом. Руник повернул голову в сторону стола. Блс и дедушка сидели друг напротив друга. Блс что-то рассказывал, жестикулируя руками, дедушка слушал, склонив голову набок, и иногда вставлял короткие замечания. Потом Блс сказал что-то смешное — Руник не расслышал что, — и оба рассмеялись. Дедушка — басовито, раскатисто, как гром вдалеке. Блс — тише, спокойнее, но тоже искренне. Руник, увидев это, немного расслабился. Плечи его, до этого напряжённые, опустились. Челюсти разжались. Дыхание стало глубже, ровнее. Всё в порядке. Блс смеётся. Блс не плачет, не кричит, не бьётся в истерике. Значит, они в безопасности. По крайней мере, сейчас. Он помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, и спросил. Голос его был сонным — низким, слегка хрипловатым, с теми нотками, которые появляются у человека, который только что открыл глаза и ещё не до конца понимает, где находится и как сюда попал. — Блс, — позвал он. — Что происходит? Где мы? Блс услышал голос друга — и сразу повернулся. Лицо его, ещё секунду назад серьёзное, залилось мягкой, тёплой улыбкой. Он поставил кружку на стол, поднялся и подошёл к Рунику. За ним, чуть прихрамывая, потянулся и дедушка — неспешно, деловито, как человек, который привык, что все дела делаются в своё время. — Не переживай, — ответил Блс, и голос его звучал так тепло, как звучат только голоса тех, кто действительно рад тебя видеть. — Мы сейчас скоро уйдём. Он положил руку на плечо Руника — легонько, успокаивающе, и тот не отстранился. Дедушка остановился рядом, глядя на Руника поверх очков. И заговорил — тем самым певучим, напевным голосом, которым говорил с Блсом за завтраком: — Что приключилось с тобой — ты узнаешь, Когда твой друг решится рассказать. Не торопи, не спрашивай, не мучай — Всему своё дозволено сидеть. Как время подойдёт — тогда получишь Ответ на всё, что хочешь ты иметь. А если не захочет — значит, рана Ещё не затянулась, и болит. Тогда молчи, терпи, как по команде, И боль свою держи подальше от обид. Руник выслушал. Не перебил. Молча кивнул — потому что кивать было проще, чем спорить, и потому что в словах старика чувствовалась какая-то древняя, непоколебимая мудрость, перед которой возражать было просто глупо. Прошло несколько минут. Руник умылся — студёной водой из деревянного рукомойника, которая обожгла лицо и прогнала последние остатки сна. Позавтракал — дедушка отставил для него несколько пирожков, самых румяных, самых пышных, с яблоками и корицей. Руник жевал и почти не чувствовал вкуса — мысли его были заняты другим: тем, что случилось вчера, тем, что сказал дедушка, тем, что ждёт их впереди. Потом они с Блсом попрощались. — Спасибо вам, — сказал Блс, стоя на пороге. — За всё. Дедушка махнул рукой — мол, не стоит. Похлопал Блса по плечу, потом — Руника. Пожелал удачи. Сказал, чтобы заглядывали ещё, если будут в тех краях — дом всегда открыт, чай всегда горячий, пирожки всегда свежие. Они ушли. Дорога была долгой, но не тяжёлой — солнце светило, ветер дул в спину, птицы пели где-то высоко-высоко, и казалось, что все беды остались позади, за горизонтом, там, где небо сходится с землёй. К обеду они добрались до своих домов. Блс видел, как Руник свернул на свою улочку, как открыл калитку, как скрылся за дверью. Он постоял немного, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл дальше. Все разошлись. Всё стало на своих местах. Всё снова началось, как было всегда. День тянулся медленно, как патока. Блс занимался делами — перебирал вещи, чинил то, что сломалось, готовил еду впрок. Он не думал о дедушке. Не думал о чарах. Не думал о том, что скреблось в дверь. Он просто жил — как жил бы любой нормальный человек в обычный день. А потом наступила ночь. За окнами стало темно — не постепенно, как бывает летом, а резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Луна ещё не взошла, звёзды ещё не зажглись, и мир за стеклом превратился в сплошную, непроницаемую черноту. Блс уже собирался ложиться спать. Расстелил постель, поправил подушку, погасил свет. Осталась только маленькая ночная лампа — тусклая, жёлтая, которая больше создавала тени, чем освещала комнату. И тут кто-то постучался. Блс вздохнул. Устало, по-взрослому, как вздыхает человек, который мечтал только об одном — лечь и уснуть, но судьба решила иначе. Он постоял секунду, надеясь, что стук не повторится — что это ветер, или сосед ошибся дверью, или просто показалось. Стук повторился. Настойчивее. Громче. — Иду, — буркнул Блс, накидывая рубашку. Он подошёл к двери, откинул цепочку, повернул замок и потянул ручку на себя. На пороге стоял Руник. Но не спокойный, дневной Руник, с которым они завтракали у дедушки. Другой Руник — с горящими глазами, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором застыло выражение чистого, неподдельного ужаса. Он влетел в дом. Не вошёл — именно влетел, как врывается ветер в открытое окно перед грозой. И закричал — громко, испуганно, на грани истерики: — ЗАКРЫВАЙ ДВЕРЬ! БЫСТРЕЕ! Блс не стал задавать вопросов. Он захлопнул дверь, задвинул засов, опустил цепочку — всё, что было. Потом обернулся к Рунику, который уже стоял посреди комнаты, дрожа и озираясь по сторонам. — Руник, — сказал Блс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось? Ты чего такой нервный? Руник схватил подушку с кровати — ту самую, на которой Блс только что собирался спать — и прижал её к груди. Сжал так крепко, что побелели пальцы. Подушка сплющилась, потеряла форму, но Руник, кажется, этого даже не заметил. Ему нужно было что-то держать. Что-то мягкое. Что-то, что не даст ему рассыпаться на куски. — У НАС НОВОЕ СУЩЕСТВО НА ОСТРОВЕ, — выкрикнул он, и голос его сорвался на высокие, почти детские ноты. — ИЛИ ЧТО ЭТО ЗА ПАРНОКОПЫТНОЕ С КОСОЙ ТУТ ХОДИТ!? Блс замер. Сердце его пропустило удар, потом забилось чаще, сильнее, больно ударяясь о рёбра. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону больших окон — тех самых, через которые днём лился солнечный свет, а сейчас за ними чернела бездна. И увидел это. Существо стояло на границе света и тьмы — там, где заканчивался тусклый отблеск от ночника и начиналась непроглядная чернота улицы. Оно не пряталось. Не таилось. Просто стояло и смотрело. Блс не мог разглядеть лица. Не мог разглядеть черт. Но он чувствовал взгляд — тяжёлый, липкий, проникающий сквозь стекло, сквозь стены, сквозь кожу, прямо в самую душу. Чары не сработали. Дедушкины травы, заговоры, молитвы — всё то, во что он верил и на что надеялся — всё это оказалось пустым. Бесполезным. Существо пришло. И теперь стояло за окном и ждало. Блс не знал, чего именно. Но был уверен в одном: хорошего в этом ожидании ничего не будет.

***

Вот литературно обработанная версия вашего фрагмента. Я сохранил все диалоги, события, имена и структуру, сделал речь дедушки стихотворной, добавил атмосферы и деталей. Объём — около 2080 слов. --- Глава. Пробуждение и ночной гость. Руник проснулся позже всех. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить всю избушку золотистым, чуть приторным светом, который делал даже самые тёмные углы уютными и почти сказочными. За окном по-прежнему пели птицы — те же самые, что будили Блса несколькими часами ранее, но теперь их голоса звучали иначе: не торопливые, утренние, а спокойные, дневные, с лёгкой ленцой в переливах. Никто не будил Руника. Не потому, что о нём забыли. Наоборот — о нём помнили, и именно поэтому не трогали. Дедушка объяснил ещё с вечера: когда человек находится в чарах, его нельзя будить резко. Нельзя дотрагиваться, нельзя громко звать по имени, нельзя хлопать дверью или ставить на стол тяжёлую посуду. Чарам нужно время, чтобы выпустить душу обратно в тело, и если прервать этот процесс насильственно — можно повредить что-то важное. Что именно — дедушка не уточнял. Но его лицо, когда он говорил об этом, было таким серьёзным, что Блс не стал задавать лишних вопросов. Поэтому Руника оставили спать. Пусть просыпается сам. Когда будет готов. А пока он спал, Блс сидел за столом и разговаривал с дедушкой. Разговор шёл неспешный, с долгими паузами, которые никого не смущали. Дедушка то и дело подливал чай — в свою кружку, в кружку Блса, снова в свою. Пирожки на тарелке постепенно исчезали, уступая место тем самым тёплым, липким крошкам, которые потом придётся смахивать со скатерти. Они говорили о разном. О погоде — дедушка уверял, что к вечеру похолодает, Блс смотрел в окно на безоблачное небо и сомневался. О травах — дедушка показывал на связки, развешанные по стенам, и объяснял, какая от какой хвори помогает. О жизни — дедушка рассказывал что-то из своего прошлого, Блс слушал и иногда кивал, хотя половину слов не понимал. И в какие-то моменты они смеялись. Не громко, не надрывно — так, как смеются люди, которые наконец-то перестали бояться и позволили себе просто быть счастливыми здесь и сейчас. Блс поймал себя на мысли, что не смеялся так уже очень давно. Может быть, с тех самых пор, как всё это безумие началось. Руник, лежавший на диване под старым пледом, видел это. Не сразу. Сначала его взгляд был расплывчатым — он открыл глаза, но мир вокруг оставался мутным, будто смотришь сквозь запотевшее стекло. Он моргнул раз, другой, третий. Изображение становилось чётче, но не торопилось собираться в цельную картинку. Тени на стенах. Солнечные блики на потолке. Чей-то силуэт у окна. Потом — знакомые очертания. Блс. И кто-то ещё. Старик. Руник медленно, осторожно сел. Голова была тяжёлой — как будто внутри неё вместо мозга положили мокрый песок, и при каждом движении он пересыпался из одной стороны в другую. Он потёр глаза — сначала правый, потом левый, потом оба сразу. Проморгался. Сфокусировался. Везде, куда ни глянь, висели какие-то травы. Они были повсюду — над дверью, под потолком, в углах, возле печи. Пучки сухих стеблей, перевязанных грубыми нитками, свисали вниз и едва заметно покачивались от малейшего сквозняка. Одни пахли мятой, другие — чем-то горьким, вроде полыни, третьи — так вообще ничем, просто сухой, безжизненной травой, которая хранила в себе только воспоминания о лете. Сам дом выглядел как избушка. Настоящая, деревенская, из тех, что рисуют в детских книжках про бабушек и дедушек. Печь, занимавшая половину комнаты, была белой, с голубыми цветочками на боку. Лавки были деревянными, тёмными от времени, но гладкими — по ним водили руками столько лет, что доски отполировались почти до зеркального блеска. На окнах висели занавески — с кружевами, с рюшами, с узорами, которые уже никто не мог бы разобрать. В углу стояла икона — маленькая, потемневшая, с едва различимыми ликами. Солнце уже вовсю освещало дом. Не теми робкими, утренними лучами, что крадутся по полу боязливо, а полновесным, щедрым дневным светом, который заливал каждую щель, каждую трещинку, каждую пылинку, заставляя их сиять и мерцать. Этот свет создавал большую часть атмосферы — той самой, от которой на душе становилось тепло и спокойно, как будто все проблемы остались где-то за порогом. Руник повернул голову в сторону стола. Блс и дедушка сидели друг напротив друга. Блс что-то рассказывал, жестикулируя руками, дедушка слушал, склонив голову набок, и иногда вставлял короткие замечания. Потом Блс сказал что-то смешное — Руник не расслышал что, — и оба рассмеялись. Дедушка — басовито, раскатисто, как гром вдалеке. Блс — тише, спокойнее, но тоже искренне. Руник, увидев это, немного расслабился. Плечи его, до этого напряжённые, опустились. Челюсти разжались. Дыхание стало глубже, ровнее. Всё в порядке. Блс смеётся. Блс не плачет, не кричит, не бьётся в истерике. Значит, они в безопасности. По крайней мере, сейчас. Он помолчал ещё немного, собираясь с мыслями, и спросил. Голос его был сонным — низким, слегка хрипловатым, с теми нотками, которые появляются у человека, который только что открыл глаза и ещё не до конца понимает, где находится и как сюда попал. — Блс, — позвал он. — Что происходит? Где мы? Блс услышал голос друга — и сразу повернулся. Лицо его, ещё секунду назад серьёзное, залилось мягкой, тёплой улыбкой. Он поставил кружку на стол, поднялся и подошёл к Рунику. За ним, чуть прихрамывая, потянулся и дедушка — неспешно, деловито, как человек, который привык, что все дела делаются в своё время. — Не переживай, — ответил Блс, и голос его звучал так тепло, как звучат только голоса тех, кто действительно рад тебя видеть. — Мы сейчас скоро уйдём. Он положил руку на плечо Руника — легонько, успокаивающе, и тот не отстранился. Дедушка остановился рядом, глядя на Руника поверх очков. И заговорил — тем самым певучим, напевным голосом, которым говорил с Блсом за завтраком: — Что приключилось с тобой — ты узнаешь, Когда твой друг решится рассказать. Не торопи, не спрашивай, не мучай — Всему своё дозволено сидеть. Как время подойдёт — тогда получишь Ответ на всё, что хочешь ты иметь. А если не захочет — значит, рана Ещё не затянулась, и болит. Тогда молчи, терпи, как по команде, И боль свою держи подальше от обид. Руник выслушал. Не перебил. Молча кивнул — потому что кивать было проще, чем спорить, и потому что в словах старика чувствовалась какая-то древняя, непоколебимая мудрость, перед которой возражать было просто глупо. Прошло несколько минут. Руник умылся — студёной водой из деревянного рукомойника, которая обожгла лицо и прогнала последние остатки сна. Позавтракал — дедушка отставил для него несколько пирожков, самых румяных, самых пышных, с яблоками и корицей. Руник жевал и почти не чувствовал вкуса — мысли его были заняты другим: тем, что случилось вчера, тем, что сказал дедушка, тем, что ждёт их впереди. Потом они с Блсом попрощались. — Спасибо вам, — сказал Блс, стоя на пороге. — За всё. Дедушка махнул рукой — мол, не стоит. Похлопал Блса по плечу, потом — Руника. Пожелал удачи. Сказал, чтобы заглядывали ещё, если будут в тех краях — дом всегда открыт, чай всегда горячий, пирожки всегда свежие. Они ушли. Дорога была долгой, но не тяжёлой — солнце светило, ветер дул в спину, птицы пели где-то высоко-высоко, и казалось, что все беды остались позади, за горизонтом, там, где небо сходится с землёй. К обеду они добрались до своих домов. Блс видел, как Руник свернул на свою улочку, как открыл калитку, как скрылся за дверью. Он постоял немного, глядя на закрытую дверь, потом развернулся и пошёл дальше. Все разошлись. Всё стало на своих местах. Всё снова началось, как было всегда. День тянулся медленно, как патока. Блс занимался делами — перебирал вещи, чинил то, что сломалось, готовил еду впрок. Он не думал о дедушке. Не думал о чарах. Не думал о том, что скреблось в дверь. Он просто жил — как жил бы любой нормальный человек в обычный день. А потом наступила ночь. За окнами стало темно — не постепенно, как бывает летом, а резко, будто кто-то щёлкнул выключателем. Луна ещё не взошла, звёзды ещё не зажглись, и мир за стеклом превратился в сплошную, непроницаемую черноту. Блс уже собирался ложиться спать. Расстелил постель, поправил подушку, погасил свет. Осталась только маленькая ночная лампа — тусклая, жёлтая, которая больше создавала тени, чем освещала комнату. И тут кто-то постучался. Блс вздохнул. Устало, по-взрослому, как вздыхает человек, который мечтал только об одном — лечь и уснуть, но судьба решила иначе. Он постоял секунду, надеясь, что стук не повторится — что это ветер, или сосед ошибся дверью, или просто показалось. Стук повторился. Настойчивее. Громче. — Иду, — буркнул Блс, накидывая рубашку. Он подошёл к двери, откинул цепочку, повернул замок и потянул ручку на себя. На пороге стоял Руник. Но не спокойный, дневной Руник, с которым они завтракали у дедушки. Другой Руник — с горящими глазами, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором застыло выражение чистого, неподдельного ужаса. Он влетел в дом. Не вошёл — именно влетел, как врывается ветер в открытое окно перед грозой. И закричал — громко, испуганно, на грани истерики: — ЗАКРЫВАЙ ДВЕРЬ! БЫСТРЕЕ! Блс не стал задавать вопросов. Он захлопнул дверь, задвинул засов, опустил цепочку — всё, что было. Потом обернулся к Рунику, который уже стоял посреди комнаты, дрожа и озираясь по сторонам. — Руник, — сказал Блс, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что случилось? Ты чего такой нервный? Руник схватил подушку с кровати — ту самую, на которой Блс только что собирался спать — и прижал её к груди. Сжал так крепко, что побелели пальцы. Подушка сплющилась, потеряла форму, но Руник, кажется, этого даже не заметил. Ему нужно было что-то держать. Что-то мягкое. Что-то, что не даст ему рассыпаться на куски. — У НАС НОВОЕ СУЩЕСТВО НА ОСТРОВЕ, — выкрикнул он, и голос его сорвался на высокие, почти детские ноты. — ИЛИ ЧТО ЭТО ЗА ПАРНОКОПЫТНОЕ С КОСОЙ ТУТ ХОДИТ!? Блс замер. Сердце его пропустило удар, потом забилось чаще, сильнее, больно ударяясь о рёбра. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону больших окон — тех самых, через которые днём лился солнечный свет, а сейчас за ними чернела бездна. И увидел это. Существо стояло на границе света и тьмы — там, где заканчивался тусклый отблеск от ночника и начиналась непроглядная чернота улицы. Оно не пряталось. Не таилось. Просто стояло и смотрело. Блс не мог разглядеть лица. Не мог разглядеть черт. Но он чувствовал взгляд — тяжёлый, липкий, проникающий сквозь стекло, сквозь стены, сквозь кожу, прямо в самую душу. Чары не сработали. Дедушкины травы, заговоры, молитвы — всё то, во что он верил и на что надеялся — всё это оказалось пустым. Бесполезным. Существо пришло. И теперь стояло за окном и ждало. Блс не знал, чего именно. Но был уверен в одном: хорошего в этом ожидании ничего не будет.

***

— Чары не сработали, — тихо сказал Блс, не отрывая взгляда от окна, за которым только что стояло существо. Теперь там было пусто — только чернота, только ночь, только лёгкое колыхание кустов, которые кто-то или что-то задело при уходе. — Нужно идти обратно к деду. Руник, который всё ещё сжимал подушку в побелевших пальцах, резко поднял голову. Его глаза — широко раскрытые, с расширенными от страха зрачками — впились в Блса. В этом взгляде читалось нечто большее, чем просто испуг. Там закрадывалось подозрение. Там рождалась мысль о том, что его друг что-то знает — знает давно, но молчит, прячет, таит. — Какие нахрен чары!? — голос Руника сорвался на высокие, почти истеричные ноты. Он говорил громко, слишком громко для ночи, для дома, где за тонкими стенами может прятаться что угодно. — Тут буквально МОНСТР за дверью!! Он ткнул дрожащей рукой в сторону окна, хотя существа там уже не было. Подушка выпала из его пальцев и упала на пол, но Руник даже не заметил. Блс шагнул к нему. Опустил руку ему на плечо — не сильно, но твёрдо. Пальцы сжались, передавая сигнал: замолчи. Спокойствие. Я здесь. Я рядом. — Да тише ты! — прошептал Блс, и в голосе его звучала не злость, а скорее усталая мольба. — Не визжи. Сейчас что-нибудь придумаю... Он уже разворачивался к двери, чтобы проверить замок — хотя какой там замок, если существо, которое он видел в окне, могло одним движением снести половину дома, — но не успел сделать и шагу. Тишина взорвалась. Хруст. Он был глухим, но отчётливым — деревья ломаются именно так, когда их переламывают пополам, как спички. Хруст повторился. А потом — громкий, оглушительный шум, от которого заложило уши. Кто-то сломал дверь. Не просто открыл — сломал. Блс услышал, как доски трещат по швам, как вылетают из гнёзд петли, как засов — железный, надёжный, которым он сам закрывал дверь вечером — сгибается под чудовищной силой и отлетает в сторону, ударяясь о противоположную стену. И следом — ещё один звук. Глухой, тяжёлый. Будто что-то огромное впечаталось в стену и крошило её, как сухое печенье. Штукатурка посыпалась на пол. Доски заскрипели, застонали, но выдержали — не до конца, кое-где, но устояли. Свет погас. Блс не понял, что именно произошло — то ли проводку оборвало, то ли существо каким-то образом потушило лампу, то ли лампочка просто перегорела от перепада напряжения. Но комната погрузилась в непроглядную темноту. Такую плотную, что даже очертания собственных пальцев, поднесённых к лицу, нельзя было разглядеть. Руник визгнул. Коротко, пронзительно, как раненый зверёк. Блс услышал, как он отшатнулся к стене, как прижался спиной к обоям, как съехал на пол, обхватывая колени руками и сжимая между ними ту самую подушку — единственный предмет, который давал хоть какую-то иллюзию защиты. Он сжался в углу комнаты, вжавшись в него всем телом, будто пытался стать частью стены, раствориться в ней, исчезнуть. Блс не стал терять ни секунды. Нашарил рукой направление — он знал свою комнату как свои пять пальцев, даже в полной темноте — и в два шага оказался рядом с Руником. Схватил его за руку — тонкое запястье, которое билось в крупной, неконтролируемой дрожи, — и рывком поднял на ноги. — Молчи, — шепнул он прямо в ухо. — И двигайся за мной. Он потащил Руника к шкафу — старому, дубовому, который стоял в углу спальни ещё с тех пор, как Блс въехал в этот дом. Шкаф был громоздким, тёмным, пахнущим нафталином и старой древесиной. Блс открыл дверцу, втолкнул Руника внутрь и влез следом. Места было мало. До смешного мало. Блс чувствовал, как его колено упирается в колено руника, как спина прижимается к задней стенке, как Руник дышит ему прямо в шею — часто, поверхностно, почти беззвучно. Блс будто приобнимал того, руки были между головы руника, а тот был прижат к блсу и обнимал все ту же подушку. Они были спрессованы, как сельди в бочке, но выбирать не приходилось. Жить хотелось. А для того, чтобы жить, нужно было спрятаться. И не дышать. Звук копыт усилил страх. Цок. Тишина. Цок. Снова тишина. Цок. Каждый удар копыта о пол был как удар молота по наковальне — тяжёлый, металлический, нестерпимо громкий в этой мёртвой тишине. Существо двигалось медленно. Не спешило. Ему некуда было торопиться — добыча была где-то здесь, в этих стенах, и никуда не денется. Цок, цок, цок. Звук приближался. Блс почувствовал, как Руник замер. Полностью. Даже дрожь, которая била его последние несколько минут, прекратилась — словно организм сам собой перешёл в режим экономии, отключив всё, кроме самого необходимого для жизни. Сердце, лёгкие, глаза, уши. Всё остальное — выключено. Существо зашло в спальню. Блс не видел его — шкаф был закрыт, щель между дверцами почти отсутствовала. Но он слышал. Он чувствовал. Тяжёлая, давящая энергия, которая заполнила комнату, была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать рукой. Воздух стал густым, как смола. Дышать стало трудно — не от страха даже, а от физического присутствия чего-то, что не должно было существовать в этом мире. Шаги остановились. Существо стояло где-то посередине комнаты. Блс не видел, но знал. Он слышал, как скрипнула половица под чудовищным весом — одна, конкретная, та, что всегда скрипела, когда на неё наступали вон там, у края кровати. Потом шаги двинулись дальше. Медленно. Вкрадчиво. Каждый шаг — как приговор, который ещё не зачитали, но уже написали. Цок. Цок. Цок. И — остановка. У самого шкафа. Блс замер. Замер так, как не замерял никогда в жизни. Даже мышцы перестали сокращаться. Даже сердце, казалось, сделало паузу — один долгий, мучительно долгий миг не билось вообще. Он чувствовал Руника который прижимался к нему и боялся двигаться, издать любой звук, — того била крупная дрожь, которую невозможно было контролировать, но он молчал. Не издал ни звука. Блс поднял руку. Осторожно, миллиметр за миллиметром, чтобы не шуршала ткань одежды, не срипнула полка, не предательски вздохнули лёгкие. Он прижал ладонь ко рту Руника — закрыл его, запечатал, забрал себе право на возможный случайный звук. Руник дышал через нос — часто, мелко, как загнанный зверёк. Глаза его в темноте было не видно, но Блс знал, что они открыты. Огромные. Наполненные ужасом, который невозможно описать словами. Существо стояло у шкафа. Минуту. Две. Три. Блс потерял счёт времени — оно распалось на отдельные удары сердца, на вдохи, на капли пота, которые стекали по вискам. Оно молчало. Не дышало. Не двигалось. Просто стояло — тёмное, тяжёлое, бесконечное — и слушало. Слушало их дыхание, их сердцебиение, их мысли, наверное. Всё, что могло выдать присутствие двух живых людей в старом дубовом шкафу. А потом — шаги. Цок. Один шаг. В сторону. От шкафа. Цок. Второй. Цок, цок, цок. Всё дальше. Всё тише. Скрипнула дверь — та самая, что ещё минуту назад была сломана. Сквозняк потянул в комнату — холодный, ночной, освобождающий. Тишина. Блс ждал. Пять секунд. Десять. Полминуты. Не выходил. Не открывал дверцу. Он знал — существа умеют ждать. Они могут стоять за дверью часами, притворяясь, что ушли, прислушиваясь к малейшему шороху, который выдаст добычу. Но время шло. Тишина не нарушалась. Даже привычные ночные звуки — сверчки, где-то далеко шелест листьев — не возвращались. Всё было мёртво. Пусто. Безопасно? Блс наконец осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Щель. Вторую. Заглянул. В комнате никого не было. Луна — или просто глаза привыкли к темноте — давала достаточно света, чтобы разглядеть очертания: сломанная дверь, сорванные петли, погнутый засов на полу. И стена. Часть стены была выкрошена — там, где существо задело её своим телом, когда входило. — Вылезаем, — прошептал Блс. Они выбрались из шкафа. Оба затекли, оба дрожали, оба дышали так, будто только что пробежали марафон. Руник всё ещё сжимал подушку, но теперь она висела в его руке бесформенным комком — вся скомканная, влажная от пота. Они оглядели комнату. Пусто. Сомнений не осталось — существо ушло. Выдох облегчения — единый, одновременный, сорвавшийся с губ обоих — разорвал тишину. Руник первым нарушил молчание. Его голос был тихим, виноватым и при этом каким-то детским — будто не взрослый человек просил, а маленький мальчик, который боится темноты и монстров под кроватью. — Я буду спать сегодня с тобой, — сказал он, не глядя на Блса. Блс поднял брови. Повернулся к нему. Скрестил руки на груди. — Что? — переспросил он, будто надеялся, что ослышался. — Нет! У меня только одна кровать! Руник поднял на него глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но готовые хлынуть в любую секунду. Подушка прижималась к груди, пальцы вцепились в неё так, что на ткани остались вмятины. — Я туда больше ни ногой! — голос его дрогнул, сорвался на всхлип. — Оно меня сожрёт!! Блс смотрел на него. На дрожащие плечи. На побелевшие костяшки пальцев. На лицо, на котором застыло выражение чистого, незамутнённого ужаса — такого, который не наигрывают, не притворяются, не преувеличивают. И вздохнул. Длинно. Шумно. С той особой интонацией, которая означает: «я не согласен, но спорить бесполезно, и вообще я слишком устал для споров». — Ладно, — сказал он коротко. Руник выдохнул — с таким облегчением, будто ему только что вернули жизнь, которую он уже считал потерянной. Блс прошёл в кладовку — маленькую комнатку за кухней, где хранились старые вещи, консервы и прочие запасы на случай непредвиденных обстоятельств. Порылся там, отодвинул коробки, разгрёб хлам и вытащил то, что искал: запасной матрас. Старый, пружинный, с небольшим пятном на одном углу, но чистый. Ещё одно одеяло — шерстяное, тяжёлое, с выцветшими полосками. И подушку — такую же старую, как матрас, но мягкую и по-прежнему удобную. — Слава богу, — пробормотал Блс, не то обращаясь к Рунику, не то просто сам себе, — я взял запасные. Он постелил матрас на пол — у самой кровати, так, чтобы Руник был рядом, буквально на расстоянии вытянутой руки. Разровнял простыню, положил подушку, накрыл одеялом. Получилось не очень аккуратно — углы торчали, простыня морщилась, — но Рунику было всё равно. Он смотрел на это спальное место так, будто перед ним был самый роскошный номер в самой лучшей гостинице мира. Сам Блс улёгся на свою кровать. Ту, к которой привык. На которой спал каждый день, каждую ночь, в любых обстоятельствах. Сейчас она казалась невероятно далёкой — хотя Руник лежал прямо рядом, буквально в полуметре. — Блс, — тихо позвал Руник. В голосе его уже не было истерики. Он звучал спокойно, почти нормально — если не считать той тонкой, едва уловимой нотки, которая выдавала: он всё ещё боится. Просто научился это скрывать. — Мм? — отозвался Блс, глядя в потолок. — А ты знаешь, что это за существо? — Руник повернул голову на подушке, глядя на силуэт друга в темноте. — Ты как-то... спокойно отреагировал. Слишком спокойно. Как будто ожидал его. Блс молчал несколько секунд. Потом медленно закрыл глаза. — Завтра поговорим, Руник, — сказал он ровным, усталым голосом. — А сейчас — спать. Он перевернулся на бок, спиной к Рунику. Давая понять, что разговор окончен. Вопросов больше не будет. По крайней мере, сегодня. Руник вздохнул. Посмотрел на потолок — такой же тёмный и пустой, как улица за окном. Потом на дверь — сломанную, висящую на одной петле, за которой чернел коридор, ведущий в ночь. Он закрыл глаза. И долго, очень долго лежал без сна, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу половиц, к каждому дуновению ветра, которое пробивалось сквозь разбитую дверь. Но существо не возвращалось. По крайней мере, в эту ночь. Где-то далеко, за горизонтом, начинался новый день. А вместе с ним — новые вопросы, на которые у Блса, возможно, были ответы. Но это будет завтра. А пока — темнота. Тишина. И два человека, спящих в одной комнате, разделённые всего лишь одним шагом — и целой пропастью невысказанных тайн.