Любишь, да?

В наушниках играла спокойная музыка, кажется, что-то расслабляющее — фортепиано и мягкий саксофон. Но Рэй не помогало. Ладони всё ещё помнили тепло его пальцев, которыми он сжимал её запястье десять минут назад у выхода из его квартиры, прощаясь на сегодня. Запах кофе и старой древесины — запах его квартиры, где она провела последние четыре часа — никак не выветривался из носа, смешиваясь с дорогим ароматизатором салона её белого «Лексуса». Она вела машину одной рукой, второй поправляла ворот рубашки, который он так и не застегнул до конца. На шее, под тканью, горело свежее пятно — Гето сегодня был особенно жадным до её кожи, словно чувствовал, что они виделись в последний раз перед неизбежной бурей. Телефон на пассажирском сиденье завибрировал. Брюнетка бросила взгляд на экран. «Папа». Трубку можно было не брать — она знала, что после этого звонка придётся врать, уклоняться или снова слушать про «этого парня с сомнительным прошлым». Она сняла наушники и музыка оборвалась на полуслове. — Ты где? — голос отца — сухой, без приветствия, как всегда, когда он уже знал ответ, но хотел услышать подтверждение. — Еду домой. Была в университетской библиотеке, курсач. — В библиотеке. — Он не спрашивал, он констатировал с ледяной насмешкой. — Не твоя ли машина четыре часа стояла у дома на Огикубо. Я ошибся? Рэй замерла пальцами на руле. Конечно, он следил. Не за ней лично — за сохранностью своих вложений, за репутацией. — Навещала подругу, — сказала она ровно. — У этой подруги фамилия Гето? — Пап, я уже еду. Поговорим дома. — Поговорим. — Он отключился. Накамура бросила телефон на сиденье и выдохнула так, что задрожали пальцы. В зеркале заднего вида — её лицо: слишком бледное, слишком уставшее, с размазанной тушью, которую забыла смыть. Она провела ладонью по щеке и включила музыку обратно. Ту же самую спокойную, расслабляющую. Бесполезно. *** Отец стоял у лестницы — в домашнем костюме, руки скрещены на груди. За его спиной — горничная, которая делала вид, что протирает перила, но на самом деле слушала. Рэй заметила, как та опустила глаза. — Здравствуй, папа. — Пройдём в кабинет. Она не стала спорить. Прошла за ним по длинному коридору, мимо портретов предков, мимо ваз, которые стоили больше, чем год аренды его квартиры. Гето бы сказал: «Вы живёте в музее, Рэй». Она бы улыбнулась. — Закрой дверь, — сказал он, когда она перешагнула порог. Девушка закрыла и осталась стоять у двери, не решаясь сесть в кресло, где обычно сидела, когда он читал ей нотации про учёбу или женихов. — Садись. — Я постою. — Я сказал — сядь. Она села на край кресла. Спина прямая, руки на коленях. В кабинете пахло кожей и виски — его вечный вечерний ритуал. Сейчас на столешнице стоял нетронутый бокал. Он пил, когда нервничал. Значит сейчас нервничал тоже. — С кем ты была? — Ты уже знаешь ответ. — Я хочу услышать его от тебя. Она подняла глаза. Взгляд отца — тяжёлый, как бетонная плита. Он смотрел на неё так, будто она снова его разочаровала. — У Сугуру. Отец кивнул, словно подтверждая что-то себе. Прошёлся вдоль стола, остановился у окна. Спиной к ней. — Сколько это продолжается? — Полгода. — Полгода ты врёшь мне, говоришь про библиотеку, про подруг, про курсовые. — Он повернулся резко, и она увидела, как побелели костяшки его пальцев на подлокотнике кресла. — Ты моя дочь. Единственная. Я тебя ни в чём не ограничивал. Дорогая машина, квартира в центре, карманные деньги, которых хватит на маленькую фирму. И чем ты платишь? Спишь с каким-то оборванцем? — Не смей так о нём. — А как о нём говорить? Безотцовщина, вырос в общаге, учится чёрт знает на что, живёт в конуре. Ты приносишь себя в жертву, потому что тебе кажется это романтичным? Или ты просто хочешь меня унизить? — Я его люблю, — тихо добавила брюнетка. Повисла тишина. Такая, что слышно было, как в коридоре скрипнула половица — горничная не ушла. Отец подошёл к ней. В два шага. Наклонился, взял за подбородок, повернул её голову так, чтобы увидеть шею. Рэй дёрнулась, но он сжал сильнее — больно, пальцами впился в челюсть. — Это он тебе оставил? Она молчала. — Я спрашиваю. — Он почти не повышал голос, и это было страшнее крика. — Да. Отец отпустил её и сделал шаг назад. Руки тряслись — она заметила это впервые за всю жизнь. Он всегда был ледяным, непрошибаемым. А сейчас его трясло. — Ты будешь послушной дочерью. Это не обсуждается. Телефон оставляешь мне. Из дома — только в университет и обратно, на машине с водителем. Я проверю расписание. — Ты не имеешь права! — Рэй вскочила. — Мне двадцать лет! — Пока ты живёшь под моей крышей и ешь мой хлеб — имею. Ты хоть представляешь, что скажут в клубе, когда узнают, что дочь Накамуры таскается по трущобам и спит с нищебродом? — Мне всё равно на твой клуб! Он ударил её. Несильно — скорее пощёчина, чем удар, но ладонь тяжёлая, широкая. Голова мотнулась в сторону, щёку обожгло. Рэй не закричала, даже не охнула. Только сжала зубы и посмотрела на него — в упор, не моргая. — Ещё раз ударишь — я уйду и ты меня больше не найдёшь. — Найду, — ответил он спокойно, разглядывая свою ладонь, будто она была чужая. — Ты не представляешь, что я могу. Угроза повисла в воздухе, как лезвие. Девушка похолодела. — Не трогай его. — Тогда будь умницей. — Он взял её телефон с подоконника — она даже не заметила, когда он успел взять его из её сумки. — Иди к себе. Поговорим завтра, когда ты остынешь. — Я не остыну, — фыркнула Рей, хватая с кресла сумку. — Остынешь. Природа материнское возьмёт. Иди. Она пошла. Уже взялась за ручку, когда он добавил: — Если увижу его рядом с тобой — он пожалеет, что родился. Я не шучу. Ты знаешь, что я не шучу никогда. Она не обернулась. Вышла в коридор, прошла мимо горничной (та опустила глаза ещё ниже), поднялась к себе на второй этаж, закрыла дверь , правда бессмысленно — ключи от всех комнат у отца. И только тогда дала себе разрешение заплакать. Слёзы текли молча, без звука. Она села на пол у кровати, обхватила колени, уткнулась в них лицом и просидела так час, пока не заныла спина. Телефона нет. Связаться с Сугуру нельзя. Предупредить — тем более. А отец внизу допивал виски и смотрел на её телефон, на заставке которого они были вдвоём — он обнимает её за плечи, она смеётся. Через минуту он прикажет секретарю: «Найди на этого Гето всё. И найми людей». Рэй об этом не знала. *** Впервые она увидела его на втором курсе, в парке при университете. Он сидел один за столиком у окна и читал книгу в мягкой обложке, и на его коленях лежал чёрный кот — чужой, бездомный, которого он просто подхватил с улицы и посадил на себя, и кот не убегал. Рэй тогда была с девчонками из своего круга — дочери банкиров, племянницы депутатов, будущие жёны таких же, как их отцы. Они смеялись над его длинными волосами и дешёвыми кедами. — Смотри, хиппи-недотёпа, — фыркнула Каори. А Рэй смотрела, как он переворачивает страницу свободной рукой, второй придерживая кота, и какая-то часть её, та, что спала годами, вдруг дёрнулась. Она тогда не поняла, что это. Просто подошла, купила в автомате два кофе и поставила один перед ним. Он поднял голову. Тёмные глаза — уставшие и острые одновременно. И пробурчал: — Вы ошиблись столиком. — Нет. — Она села сбоку, и кот на его коленях принюхался к её пальцам. — Можно почитать? Он посмотрел на обложку книги, потом на неё. Улыбнулся краешком губ — так, что у неё пропал весь её выученный светский тон. — Вряд ли вам понравится. У вас хороший лексус. — А откуда вы знаете, на чём я езжу? — Вы припарковались на газоне перед корпусом. Весь кампус обсуждает. Тогда улыбка вырвалась раньше, чем она успела её спрятать, — и он заметил. *** Он никогда не дарил ей цветов в привычном смысле. Однажды принёс с прогулки букет клевера, собранный в парке, и поставил в обычную вазу. Рэй простояла у той вазы час, трогая крошечные листья, и думала: её отец дарит матери орхидеи и розы, которые через три дня выбрасывают. А этот клевер не завял — он продержался две недели и потом высох, она спрятала его в коробку из-под украшений. Они встречались в его квартирке. В его холодильнике стояли рис, соевый соус и варёные яйца. Рэй покупала ему нормальную еду, он злился, потом мирился, и они ели вместе на полу, потому что стол был завален его тетрадями с конспектами. — Ты не понимаешь, — говорил он, когда она совала ему пакет с продуктами. — Мне не нужны твои деньги. — Мне нужен ты. И я хочу, чтобы ты хорошо питался. Он замолкал, сжимал челюсть, а потом тянул её за руку, укладывал себе на колени и водил пальцами по её волосам, так медленно, что у неё перехватывало дыхание. — Ты невозможна, Накамура. — Знаю, Гето. Они целовались часами — просто сидели, обнявшись, и он рассказывал ей про книгу, которую читал, а она слушала его голос и пыталась запомнить каждую интонацию, каждую паузу, потому что где-то глубоко внутри знала: это не может длиться вечно. Он любил её странно — не как принц из дорам, а как человек, который привык, что мир его бьёт, как человек, который не умеет брать, но готов отдать всё, что имеет. Однажды она заболела простудой, и он прошёл полгорода пешком, потому что у него не хватило на такси. Пришёл промокший до нитки, с пакетом, в которым были имбирь, мёд и лимон. — Сама виновата, — не унимался он весь вечер. А потом сел на край её кровати, сжал её ледяную ладонь и просидел так три часа, пока она не уснула. После того случая прошло около недели. Тогда отец все узнал. За столом, кроме отца, никого не было — мать «задержалась на шопинге», брат «на занятиях». Сервировка на одного. Рэй села напротив него, и он молча положил перед ней жёлтый конверт. — Открой. Она открыла. Фотографии. Она и Гето — в парке, у выхода из его дома, на лавочке у университета. Крупным планом — как он целует её в щёку, как она смеётся, положив голову ему на плечо. И текст: имя, адрес, успеваемость, доходы. Всё. Рэй не побледнела — она была слишком хорошо воспитана для этого. Только пальцы сжали конверт так, что захрустела бумага. — Следишь за мной? — спросила она тихо. — Это информация. Ты встречаешься с человеком, о котором я ничего не знал. Теперь знаю. — Ты нанял детектива. За мной следили, — утвердила девушка. — Я защищаю свою дочь. — Он отодвинул пустую тарелку, сложил руки на столе. — Откуда он взялся, этот Гето? Без роду, без гроша за душой. Ты понимаешь, что он — никто? — Он студент. Как и я. — Вы из разных миров. Рано или поздно он начнёт тянуть из тебя деньги, жильё, связи. Такие, как он, не умеют любить — они умеют присасываться. — Ты его не знаешь. — Я знаю жизнь. — Голос отца стал жёстче. — Прекрати это. Немедленно. Я не запрещаю тебе встречаться с мальчиками — но с нормальными. Из приличных семей. Ямамото Кэнтаро, сын нашего партнёра по сталелитейному бизнесу, звонил на днях. Он учился с тобой в одной школе, помнишь? — Я не хочу за Кэнтаро. И ни за кого, кого ты выберешь. Отец поднялся. Медленно обошёл стол, остановился за её спиной. Положил руки на спинку её стула — не касаясь, но так, что воздух стал плотным. — Посмотри на меня, — сказал он и она подняла голову. — Ты моя дочь. И что бы ты ни делала, ты всегда будешь моей дочерью. Но этот парень... — Он взял конверт, высыпал фотографии на стол, ткнул пальцем в лицо Гето. — Если я увижу его рядом с тобой ещё раз, он пожалеет. Потому что я люблю тебя. — Это не любовь, — сказала Рэй. — Любовь и контроль — одно и то же. Ты поймёшь, когда родишь своих детей. Она встала, забрала конверт с фотографиями (как сувенир, как доказательство), повернулась к двери. — Я всё равно буду с ним встречаться, — бросила через плечо. — Тогда не попадайся, — ответил отец спокойно. — Потому что если попадёшься — я сделаю так, что ты его больше не увидишь. Рэй не обернулась. Вышла из столовой, прошла через холл, села в машину. Руки дрожали, когда она заводила двигатель. Она включила музыку погромче, выехала со стоянки и только тогда дала себе разрыдаться — прямо за рулём, на глазах у охранника у ворот. Гето ждал её в своей квартире. Она приехала с красными глазами, с конвертом в руках, бросила его на пол, уткнулась ему в плечо и прорыдала час. Он не спрашивал, что случилось. Просто гладил её по голове, молчал и смотрел в стену. А на следующий день отец позвонил в университет с просьбой, неофициальной, но очень настойчивой — «присмотреть за успеваемостью Гето-куна». Это был первый укол. Не смертельный, но предупредительный. *** — Он тебя не достоин, Рей. Посмотри на него: ни денег, ни связей, ни будущего. Он не из нашей среды. Она стояла в кабинете отца, и тяжёлые шторы были задёрнуты, хотя за окном ещё было светло. — А я не хочу из нашей среды. Я хочу быть счастливой. — Счастье, — отец произнёс это слово так, будто она сказала «единорог». — Счастье не построишь на съёмной однушке в районе, где по ночам грабят магазины. Одумайся. Там, откуда он родом, люди привыкли брать, а не давать. — Ты его не знаешь. — А ты? Ты знаешь, как он отреагирует, когда поймёт, что твоя семья никогда его не примет? Он бросит тебя и скажет, что это ты во всём виновата. Такие, как он, всегда так делают. Она тогда не ответила. Вышла, хлопнув дверью, и потом два часа бросала вещи в сумку, решая, уехать к Гето прямо сейчас или дождаться его звонка. Он позвонил в десятом часу, спокойный, как всегда: — Ты чего не спишь? — Скучаю. Она слышала, как он усмехается. — Я тоже. Приезжай завтра. Посмотрим что-нибудь. Она улыбнулась и разрыдалась одновременно. И не поняла, почему. *** Он не спрашивал, что случилось. Просто гладил её по голове, молчал и смотрел в стену. А потом, когда её всхлипы затихли и она просто сидела, прижавшись щекой к его плечу, Гето взял её лицо в ладони. Осторожно. Пальцами стёр дорожки от слёз — размазал тушь ещё сильнее, но ей было всё равно. Он посмотрел на неё так, будто пытался запомнить каждую чёрточку. — Рэй, — сказал он тихо. — Ты не должна плакать из-за меня. — Не из-за тебя. Из-за отца. — Из-за нас. — Он убрал прядь волос с её лица. — Твой отец прав в одном. Я тебе не пара. — Заткнись, — прошептала она и потянулась к его губам. Поцелуй вышел солёным — от слёз, от горечи, от всего, что копилось внутри неё последние полгода. Сначала он отвечал мягко, почти невесомо, будто боялся сломать. Но Рэй вцепилась ему в волосы, притянула ближе, и он сдался. Его руки легли ей на спину — широкие, с чуть шершавыми пальцами. Она расстегнула пуговицы на его рубашке — нетерпеливо, сбиваясь, и он помог ей, стянул ткань с плеч. Рэй провела ладонями по его груди, по животу, по бокам. Рэй улыбнулась сквозь слёзы. — Тебе нравится? — спросила она, касаясь губами его ключицы. — А не видно? Он перехватил её руки, переплёл их пальцы, поднял над головой и прижал к подушке. Не больно, но уверенно — так, чтобы она поняла: сейчас веду я. Рэй выдохнула громче, чем хотела. Его губы спустились на её шею — сначала легонько, прикусывая кожу, потом с большей силой. Он оставлял следы — там, где их будет видно только ей и ему. У основания шеи, чуть выше ключицы, потом ниже, туда, где пульс бьётся так быстро, что кажется, сердце выпрыгнет. Рэй застонала — негромко, сдавленно, и её ногти вонзились ему в спину. Он спустился к её груди. Бюстгальтер полетел куда-то в сторону раньше, чем она успела сообразить. Его ладонь легла на неё широко, полностью — такая большая, что почти скрыла маленькую грудь. Он не торопился. Водил большим пальцем вокруг соска, пока тот не встал, потом наклонился и взял в рот. Рэй выгнулась, вцепляясь в его плечи — твёрдые, горячие, — и его имя сорвалось с губ уже без стеснения. — Сугуру... Он не отвечал. Только оставлял новые засосы — теперь на груди, на рёбрах, куда почти никто не целует. Гето скользнул рукой ниже, расстегнул её джинсы, стянул их вместе с трусами одним движением. Она ждала, что он войдёт сразу — жадный, нетерпеливый. Но Гето отстранился, посмотрел на неё. Влажные глаза, приоткрытые губы, на щеке её тушь. И полез в тумбочку за презервативом — она заметила: он всегда подгадывал так, чтобы достать его незаметно, не делая из этого ритуал, будто так и надо. Но сейчас он не спешил надевать. Сначала провёл пальцами по её бедру, потом между ног — легко, дразняще, заставляя её дышать чаще. — Посмотри на меня, — попросил он. — Не закрывай глаза. Один из пальцев скользнул внутрь. Второй начал обрабатывать клитор — круговыми движениями, в такт дыханию, которое у неё уже сбилось окончательно. Рэй вцепилась в простыню, зажмурилась, но он тут же наклонился и шепнул почти в губы: — Я же просил — не закрывай. Она открыла глаза — и утонула в его взгляде. Тёмном, влажном, с таким количеством нежности, от которого у неё скручивало внутренности сильнее, чем от его пальцев. Он делал это медленно — слишком медленно, растягивая удовольствие, заставляя её выгибаться каждым движением. Средний палец внутри нащупал нужную точку, прижал, и Рэй охнула, выплюнув проклятие. — Сугуру, блядь... — Тихо, — усмехнулся он, но не остановился. Только ускорился чуть-чуть, проверяя её реакцию. Она кончила так неожиданно, что не успела ничего сказать. Просто выдохнула, вжалась затылком в подушку, а тело прошило от позвоночника до кончиков пальцев. — Люблю, как ты это делаешь, — выдохнул он. Она не нашлась, что ответить. Только потянулась к нему, стаскивая с него домашние штаны, нетерпеливо, дрожащими пальцами. Сугуру помог ей, а затем надолго прервался, чтобы надеть презерватив — она любила в эти секунды смотреть на его руки: большие, жилистые, с длинными пальцами, которые минуту назад были внутри неё. А потом вошёл — одним толчком, и она закричала, уже не сдерживаясь. Гето почти сразу начал двигаться, и каждое движение отдавалось где-то в горле. Он ласкал её грудь свободной рукой — сжимал, отпускал, водил большим пальцем по соскам, которые уже давно встали. А потом снова наклонился и втянул один в рот, прикусил, и она взвыла. — Ещё, — попросила Рэй, не узнавая свой голос. Он послушался. Оставил новый засос на груди, потом на животе, где кожа была особенно тонкой. Он ускорился, когда понял, что она приближается снова. Дышал тяжело, в такт толчкам, и его лицо было таким красивым в эти секунды — потерянным, открытым, без привычной колючей брони. Она провела ладонью по его щеке, поймала его губы в поцелуй, и он застонал ей в рот, кончая — тихо, глухо, прижимая её к себе так сильно, что затрещали позвонки. Он упал на неё, не выходя, и некоторое время они просто лежали, слушая, как бьются сердца в унисон. — Ты меня раздавишь, — прошептала она через минуту. — Не раздавлю, — пробурчал парень, но все таки перекатился на бок, утянув её за собой, так что она оказалась в коконе из его рук и ног. Она уткнулась носом в его шею, вдохнула запах старой древесины и кофе. Домашний запах. Его запах. — Я люблю тебя, — сказала она в его горячую кожу. — А я тебя. — Он поцеловал её в макушку. — И никому не отдам. Даже твоему отцу. Она усмехнулась, но смех вышел грустным. — Он сильнее, чем ты думаешь. — Я тоже не промах. Они замолчали. Гето водил пальцами по её голой спине, выписывая круги, и Рэй засыпала в его объятиях, зная, что завтрашний день снова принесёт боль. Но сейчас, в эту минуту, ничего плохого не существовало. *** Обычный день. Прошла ровно неделя с того дня, как отец поставил ей ультиматум. Рэй ехала к Сугуру. Они договорились встретиться у него, чтобы приготовить ужин, глянуть какой-нибудь старый фильм про любовь. Она приехала в половине девятого. Он стоял у подъезда — в растянутой футболке и улыбался. Той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Ты без пальто, — сказал он. — Замёрзнешь. — А ты меня согреешь. Они поднялись в квартиру. Он налил ей чай, пока она нарезала овощи. — У тебя дрожат пальцы, — заметил он. — Папа узнал, что я тебе писала. Мы поругались. Я ушла, — протараторила она, присаживаясь напротив. — Надолго? — Навсегда. Он посмотрел на неё долго, серьёзно, без обычной насмешки. Потом сказал:
— Рэй. Ты уверена? — Никогда ни в чём не была так уверена, — Никамура улыбнулась и переплела его пальцы со своими. — Меня сегодня в медкабинет дёрнули, — сказал он как бы между прочим. — Универ решил внезапно вспомнить про здоровье студентов. — И ты пошёл? — она усмехнулась. — Ага. Там очередь, медсестра злая, как будто я ей должен. Вкололи и отпустили. Даже не объяснили толком от чего. Честно, место до сих пор ноет. Рэй мельком глянула — на коже, почти незаметно, был крошечный след укола. Брюнетка не придала этому значения. — Значит, теперь ты официально защищён от всех болезней, — сказала она, возвращаясь к овощам. — Ага. Особенно от твоего отца, — пробормотал он. Она не ответила. Только на секунду замерла с ножом в руке, а потом продолжила резать. Он резко наклонился через стол и поцеловал её. Его кофе едва не пролился — она поймала чашку, и они целовались долго, до ломоты в челюстях, до спёртого дыхания. Потом он отстранился и вдруг побледнел. Рэй сначала не поняла. Подумала — свет упал. Но он откинулся на спинку стула, провёл ладонью по лбу — на нём выступила испарина. — Сугуру? — Она насторожилась. — Ты в порядке? — Да. Просто голова закружилась. Встал резко, видимо. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Он поднялся — и его качнуло. Рэй вскочила, подхватила под локоть. — Сугуру, ты меня пугаешь. — Всё нормально. — Он отстранился, сделал шаг — и ноги подкосились. Он рухнул на колени прямо посреди кухни, хватаясь за столешницу, опрокинув чашку. Рэй вскрикнула. Она не поняла как оказалась рядом с ним на полу, как схватила его за плечи, как перевернула на спину. Его лицо было белым, как бумага, губы синими, глаза широко открытыми — в них был страх. Настоящий, животный страх. — Рэй... — выдохнул он. — Мне плохо. — Не двигайся. Я вызываю скорую. Она метнулась к его телефону — свой она оставила в машине, потому что боялась, что отец отследит. Пальцы не слушались, она набрала номер с третьей попытки, диктор ответил и Накамура заорала адрес, имя, что человеку резко стало плохо, что он падает, что губы синие. — Он в сознании? — спросил диспетчер. — Да. Но слабеет. — Не давайте ему заснуть. Говорите с ним. Скорая будет через десять минут. Она бросила телефон, вернулась к нему. Взяла его голову на колени, гладила по щеке, по волосам. Его глаза закатывались. — Сугуру? Сугуру, смотри на меня. Не смей закрывать глаза. — Рэй... — прошептал он. — Мне холодно. — Я здесь. Я рядом. — Она стянула с себя кофту, накрыла его. — Ты слышишь? Всё будет хорошо. Скорая едет. Он закашлялся — сухо, надрывно, и она почувствовала, как его тело выгибается судорогой. Он схватил её за руку — с такой силой, что побелели костяшки. — Меня... отравили? — спросил он, глядя ей в глаза. В его взгляде уже не было страха. Только вопрос. Её сердце ухнуло вниз. Она поняла всё в ту же секунду. Это не приступ, не инсульт. Это сделали люди отца. — Я не знаю, — солгала она. — Пожалуйста, держись. Он кивнул, будто принял её ложь. Его пальцы сжали её руку — всё слабее, всё холоднее. — Я... люблю... — Гето не договорил. Он потерял сознание. Глаза закрылись, голова откинулась на её колени, руки обмякли. — Сугуру? — Она трясла его за плечи. — Сугуру, не надо. Не надо, слышишь? Не смей! — Она била его по щекам, но он не приходил в себя. Скорая приехала через восемь минут — ей показалось, что прошла вечность. Двое в синей форме занесли носилки, отодвинули её, подключили какой-то прибор. Женщина-фельдшер сунула ей в руку пакет с вещами: «Вы с нами?» — Да, — выдохнула Рэй. — Я его девушка. Его затолкали в машину. Он лежал на каталке, бледный, без сознания, с маской на лице. Она сжимала его холодную руку и молилась — всем богам, в которых не верила, всем духам, всем силам. «Только не забирайте. Пожалуйста. Только не сейчас». В больнице их разлучили. Она осталась в коридоре реанимации, в какой-то тесной нише, пахнущей хлоркой и смертью. Мимо бегали медсёстры, кто-то заполнял бумаги, кто-то задавал вопросы — она отвечала не глядя, механически. Полное имя. Возраст. Аллергии. Нет, не принимал лекарств. Нет, диабетом не болел. Через тридцать минут из дверей реанимации вышел врач — уставший, с красными глазами. Посмотрел на неё так, как смотрят на тех, кому сейчас скажут: «Мы сделали всё, что могли». — Вы родственница? — Я... — Она запнулась. — Его девушка. Врач помолчал. Снял шапочку. — У него была массивная передозировка инсулина. Мы сделали все, что могли, но... — Он опустил глаза. — Слишком поздно. Я соболезную. Она не закричала. Не упала. Просто села на корточки посреди коридора, прижала ладони к лицу и замерла. Слёзы текли между пальцами, она не вытирала их. Врач что-то сказал про бумаги, про тело, про морг — она не слышала. Через минуту она поднялась. — Я могу его увидеть? — Я не советую. Он был подключён к аппаратам, вид... — Я хочу его увидеть. Её провели в палату. Он лежал на койке, накрытый простынёй до подбородка. Бледный, спокойный, будто спал. Только губы были синими, а под глазами залегли тени. Рэй села на край койки, взяла его руку — холодную, тяжёлую, без пульса. — Ты сказал, что любишь, — прошептала она. — Не договорил. «Люблю...» Что? Люблю тебя? Люблю кофе? Люблю, когда ты кричишь на меня, когда я резко обнимаю тебя и ты не ожидаешь? — Её голос дрогнул. — А я люблю тебя. Всё в тебе люблю. Целиком. Она наклонилась, поцеловала его в лоб — холодный. Провела рукой по его волосам — они всё ещё пахли его шампунем. — Прости, — сказала она. — Прости, что не уберегла. Прости, что мой отец... Прости, что ты встретил меня. Она выпрямилась, посмотрела на его лицо. Запомнила его таким. Не весёлым, не улыбающимся, не с котом на коленях. А мёртвым. Потому что эта картинка должна была жечь её до конца жизни. Она вышла из палаты, прошла по коридору мимо врачей, мимо медсестёр, которые отводили глаза. Вышла на улицу. Села на лавочку у приёмного покоя. «Он умер», — написала она отцу. Ответ пришёл через минуту: «Возвращайся домой». Она сидела на лавочке, в чужой кофте, которая пахла им, и рыдала так, что казалось, лопнут лёгкие. А внутри больницы, в холодной палате, лежал он. Тот, кто прошёл полгорода пешком, когда она болела. Тот, кто дарил ей клевер вместо роз. Тот, кто сказал: «Ты невозможна, Накамура». И больше никогда ничего не скажет.