Часть 1

Белые стены палаты нещадно давили на голову. Кажется, что этот цвет просочился сквозь сетчатку глаз, и всё было будто замылено: окно, одеяло, тумбочка, лица санитаров, капельница, даже собственные руки. Ты ненавидела чувствовать себя слабой. Чувство вины съедало тебя, когда твои близкие люди откладывали свои дела, встречи, свою жизнь, чтобы «позаботиться» о тебе. Ты даже кричала, кидалась подушками, стаканами и умоляла не тратит на тебя время, ведь скоро ты умрешь. Рак крови. Дерьмовей, наверно, не придумаешь. Уколы, дополнительные инвазивные препараты, химиотерапия, три месяца ремиссии, и ты снова на больничной койке под капельницей. Непослушными пальцами пытаешься сложить крыло бумажного журавлика. Руки трясутся, а ты все прижимаешь локти к телу, чтобы унять эту нервную дрожь. Ты сделала уже несколько сотен этих журавликов, но даже не помнишь, сколько ещё осталось. Чонгук тихо заходит в палату и присаживается на стул рядом. Он привык, что ты либо игнорируешь его, либо кидаешься вещами, как только он возникает в дверном проёме. Сегодня ты его не выгнала, и он снова надеется поговорить. — Сколько ты уже сделала? — его голос тихий, полный нежности и беспокойства сразу. — Не знаю. Дохуя, наверно. Когда парень посещал тебя в прошлый раз, вокруг твоей кровати было полно этих журавликов. Престарелая женщина-санитарка не стала их собирать и выкидывать. Она заверила Чона, что убирает их в сестринскую. «А когда девушка доделает всю тысячу* и выздоровеет, то мы сделаем из них ширму в комнате отдыха для больных. Это будет символ надежды. Она важна здесь». Чон опасливо кладёт ладонь на твоё напряженное плечо, а ты смотреть на него не хочешь. Тебе в жизни никто не делал так больно, как он, но слабость тела не даёт скинуть его руку, поэтому просто морщишься и сдерживаешь слёзы. — Сгинь, пожалуйста. Парень не знал о твоей деликатной проблеме, да ты и не хотела говорить. Не хотела пугать или вызывать жалость. Но всё же, когда Чонгук сказал, что хочет расстаться, но не просто уйти, а уйти к другой — ты сломалась. Впервые за долгое время тебе действительно хотелось сдохнуть. Прямо сейчас, чтобы сердце остановилось и перестало ныть в груди. Ваши друзья, кто знал о твоём секрете, его возненавидели. Тэхён даже порывался закопать его живьём и высказать всё, что думает. Но зачем? Ты просила не говорить о тебе, о нем, о вас, о его новой девушке, о том, что ты в онкологическом отделении. Но он узнал. Кто-то просто выплеснул на него всё дерьмо и правду о тебе и твоём состоянии, а ты была уверена, что это Тэхён. Чонгук влетел в твою палату в этот же вечер. Он был бледный, с опухшими красными глазами и дрожащими губами. Прямо как ты в день вашего разрыва. Он сидел на коленях у твоей кровати, прижимал твои пальцы к губам и молил простить. А прощать уже было нечем. Он разбил твоё сердце вдребезги, на самые мелкие осколки, которые уже никто не в силах был собрать. После него жить не хотелось. Возможно, где-то на задворках сознания ты и цеплялась за жизнь. Ради родителей, нескольких друзей, но руки опускались после очередной капельницы. «Будь сильной, борись!». Ты слышала это каждый день, но максимум, что ты могла делать, это перестать плакать и собирать бумажных журавликов. Он молча просидел рядом с тобой ещё несколько часов и ушёл. Парень каждый день уговаривал себя забыть, не ходить в больницу, ведь понимал, что своим присутствием делает тебе только хуже. Но его сжигало это чувство, ему нужно было твоё прощение. Груз вины за твою боль съедал его. Каждодневные мысли о тебе сводили с ума, на сердце будто оставляли рубцы паяльником. Больно. Выть от боли хочется. Ему нужно твоё прощение. Он вновь заходит в больницу, бредёт до палаты и проговаривает заученную речь про то, что больше не оставит, не уйдет, даже если она будет кидаться вещами, душить подушками, он будет её обнимать, бережно и любяще. Завидев знакомый силуэт старенькой санитарки, Чон поспешил к ней с приветливой улыбкой. — Добрый день, как вы? — А чего доброго в нашем-то отделении, сынок? — в её глазах привычная усталость и боль. — Иди домой, сынок, нет её в палате. И Чон замечает огромную кучу бумажных журавликов в мусорном ведре.