His Intentions

Я сижу и смотрю на свою пару — ту, с кем мне суждено прожить всю жизнь, — пока она в очередной раз предостерегает своих друзей. На самом деле это глупая война: один одержимый манией величия Аид, мечтающий править миром, снова и снова терпит поражение от того, кто намного моложе его, и у кого просто есть невероятно ценные друзья. Моя пара — одна из них. Добрая, заботливая и всепрощающая до безрассудства, Гермиона доказала, что достойна своих друзей и, что самое важное, достойна моего образа жизни. Образа жизни, если позволите мне так выразиться, куда лучшего, чем тот, который она знает сейчас. Однако над моим человеком стоит немного посмеяться. Он считает, что из-за меня он недостоин чего-то большего; что, поскольку я — неотъемлемая часть его самого, он становится никому не нужен. Без обид, конечно, но люди на самом деле не так уж и умны. Если бы его отец поступил так, как ему велели, и передал нас моему создателю, мой человек давно бы изучил наш образ жизни. Он бы понял, что из-за нашего положения мы достойны большего, чем любой простой человек. Вместо этого его отец лишь сильнее разозлил нашего вожака: он держал нас на расстоянии и растил детёныша в одиночку, без влияния стаи. Но, увы, он поступил не так, как от него ожидали, — и теперь я (и тут, возможно, вы сможете помочь) столкнулся с настоящей проблемой: как заполучить свою пару, когда мой человек стоит у меня на пути? День за днём я живу рядом с ней. Я вдыхаю её аромат и замуровываю его в своих ноздрях; я запираю образ её красоты в своём сознании, а её сияние заключаю в своём сердце... потому что она — моя, и я сделаю её своей. Идеальна ли моя пара? Конечно, нет. У неё масса недостатков — и во внешности, и в характере, — но стоит мне укусить её, когда луна высока и прекрасна, и все её изъяны исчезнут, и она побежит на свободе той парой, какой ей и предначертано быть. Я спрашиваю вас: есть ли что-то неправильное в моей идеологии, или же правильнее будет лишить её будущего, которое ей уготовано? Но сейчас я должен позаботиться о человеке. Мой человек, как вам хорошо известно, добр и предан. Его главный недостаток — чувствовать себя недостойным того, что жизнь может ему предложить, и никогда не пытаться просто взять то, что принадлежит ему по праву. Трое его лучших друзей бросили его, оставив в таком одиночестве, которого никто не может себе представить. Один из этих друзей — предатель; с ним я разберусь, когда позволит время. А что с двумя другими? Ах, Бродяга и Сохатый покинули этот мир слишком рано, и даже я признаю, что пролил слёзы по этой утрате. Были ли у вас когда-нибудь друзья такой ценности, такой пробы, что они казались продолжением вашего собственного существа — ещё одной вашей частью, которая просто не была пристёгнута? Бродяга и Сохатый были такими — и для человека, и для меня. И всё же мой человек верит, что я (а значит, и он сам) — чудовище. Я?! Честно говоря, неужели он так мало знает? Верите ли вы в то же, что и он? Верите ли вы, что зверь, который бо́льшую часть месяца, кроме трёх ночей, мирно спит, может быть чудовищем? «Опасное существо» — тут я бы ещё согласился, но «чудовище» — это чересчур. Должен ли я был оставаться довольным, наблюдая, как все эти месяцы моя пара дарит улыбки, предназначенные только мне, этому рыжеволосому придурку? Я НЕ ПОТЕРПЛЮ ЭТОГО! Простите, я не хотел так злиться, но я собственник. К тому же я чувствую, что время на исходе. Мой человек постарел не по годам и отказывается слушать доводы разума, когда я говорю, что это лишь потому, что мы остаёмся не соединёнными. Разве вторая половина не делает человека цельным? Как долго, по-вашему, я могу ждать, прежде чем начать действовать? Когда я впервые заметил её, она была ребёнком. Слишком юной — даже я это понимал, — но я знал: в тот миг, когда она втащила своих друзей в моё купе, она предназначалась мне. А потом я увидел Сохатого, но сразу понял, что ошибся. Честно говоря, как бы мне ни нравилось за ней наблюдать, зрение бывает очень обманчиво — даже для оборотня. Итак, я ждал. Годами я ждал, пока она повзрослеет, а мой человек овладеет знаниями, которые я уже добыл. Она повзрослела — и он тоже… а мы всё сидим на месте. Когда он невинно протягивает ей вещи, скользя пальцами по её пальцам, а она отворачивается, чтобы он не заметил её румянца; когда он смотрит на неё, а она украдкой бросает взгляды на него; и когда она целует этого шута, а он притворяется, что не замечает или ему всё равно, — должен ли я радоваться? Если вы ответили «да», то вы поистине столь же глупы, как и предписывает ваш вид, — и этот разговор окончен. Но вы не ответили «да», верно? Нет, вы на моей стороне. Вы понимаете моё положение, даже если мой человек — нет. Он не разрешает мне приближаться к ней. Он боится, что я причиню ей боль. Я закатываю глаза, даже если вы этого жеста не видите. Как можно поверить, что стать такой, как я, причинит ей боль? Сначала, конечно, будет больно, но перед любой крупной победой всегда бывает немного боли — а это определённо победа невероятных масштабов. Моё состояние не нужно романтизировать, как это делают некоторые из вас. Оборотни не милые и не дружелюбные, но и не сводятся только к агрессии и невероятным любовным утехам. Мы неистовы в своей страсти, необузданны в своих желаниях и крайне собственнически относимся к тем, кого называем своими. Я не буду любить её так, как человек любит свою пару. Как Омега, она будет беспрекословно подчиняться моим требованиям. Звучит по-варварски? Даже по-звериному? Разве не от всего злого ждут тотального контроля и господства над теми, кем оно правит? Однако, полагаю, будет разумно сообщить вам, что, будучи её Альфой, я позабочусь о её безопасности, поставлю её потребности выше своих и буду лелеять её так, как вы и представить себе не можете. Разве это не интересно? Пока я обсуждал с вами этот вопрос, мой человек перестал требовать, чтобы я молчал, и начал прислушиваться к моим словам. Его взгляд, конечно, по-прежнему прикован к нашей паре, пока окружающие не обращают на него внимания, — и похоже, он начинает понимать. Ах, я знаю: если бы вы были здесь, то смогли бы его убедить. Но раз моя пара приближается, а пульс моего человека учащается, давайте посмотрим, какой выбор он сделает. — Римус? — Её голос слегка дрожит, будто она не уверена, что хочет сказать то, что собирается. — Да? — Простите за мой неэлегантный фырк, но его голос звучит довольно грубо. Возможно, я просто слишком привык к своему собственному хриплому голосу. — Могу я поговорить с тобой наедине? — Конечно. — Что ж, по крайней мере, он достаточно умён, чтобы взять её за руку, когда она сама её протянула. Рука у неё изящная, но сильная. Я просто радуюсь, что его взгляд скользит по её телу, пока мы идём за ней по коридору в библиотеку. Неудивительно, что она хочет пойти именно туда. Позвольте мне принюхаться? Я вдыхаю глубже — и аромат её неуверенности и желания звучит почти как музыка. Полагаю, я поделюсь этим запахом со своим человеком... ах, мгновенная реакция, хоть и немного неловкая. — Ты хотела со мной поговорить? — Конечно, хотела, болван! Но нужно дать ей минуту, чтобы преодолеть своё очевидное волнение. Румянец на её щеках и лёгкий изгиб полных губ делают её весьма привлекательной картиной. Уверенность моего человека заметно возрастает. — Да. Ну, это просто... Короче говоря… — Она так красиво тараторит, правда? Когда нужно, мой человек может быть весьма впечатляющим. Слегка подтолкнув его, я заставляю его протянуть руку и погладить её разгорячённую щёку. Мы оба, затаив дыхание, ждём её реакции — и получаем награду, когда её веки трепещут и смыкаются, а она подаётся навстречу нашему прикосновению. Когда он припадает к её губам, я едва сдерживаю себя, чтобы не завыть от радости при этом человеческом проявлении её принятия нас. Тот шут, что был раньше, явно не в счёт. Или же мне просто всё равно. Поскольку другие дела (простите, но они гораздо важнее) полностью завладевают моим вниманием, я, пожалуй, закончу наш разговор. Это начало, и теперь остаётся только ждать, когда моя госпожа позовёт меня. Тогда и только тогда моя пара полностью будет принадлежать нам. Ибо я — Волк, луна — моя госпожа, а Гермиона — моя судьба.