Что такое чувства?

Комком смятой наждачки в горле село признание — Наоя никогда, ни при каких обстоятельствах не скажет тебе прямо о своих чувствах. И что, что оно тебе одной посвящено? Знать тебе о нём вовсе не обязательно. Он и сам не ведал тогда, что его вело — было ли то упрямство его поганое, то ли страх быть отверженным тобой заранее — Наоя и сам не знает. Знает только, что как собака преданная взгляда отвести от тебя не может: нравится ему смотреть, как движутся твои руки быстро, как собираешь волосы в хвост в паре быстрых движений, как заправляешь за ухо сбившиеся пряди. Или как встряхиваешь фартук перед тем, как быстро завязать его за спиной и пригладить передник. Беснование стало привычкой, задеть тебя, оскорбить — ритуалом ежедневным, нерушимым. Бесишь ты его невозможно. Самообманом собственным гнобимый, Наоя всегда всё светлое отвергал, отрицал на уровне атомном. Взаимозаменял понятия несопоставимые так легко и просто, будто всегда так и должно было быть. Легко симпатию к тебе он переодел в вуаль раздражения. Всегда для тебя занят, всегда для тебя недоступен, а ты и не возникаешь никогда. Даже крохотной пылинки раздражения в ответ не выдала. Святая или блаженная? Какими чувствами к нему в ответ дышишь? Если бы только он знал… ~~~ — Ты снова не то молоко заказала. — Разве? О, действительно. Сейчас отменю. — Слепая. — Рассеянная. Зенин зубы сцепил в досаде — с тобой работать бок о бок невозможно было. Твоя податливость мягкая не давала места его раздражению — ты не защищалась, но и в обиду себя не давала. Как тебя понять? Как считать в твоём спокойствии презрение к нему? Хоть бы знак дала, что он тебе хоть как-то не безразличен, но нет же — ты статуей Будды маячишь пред глазами, улыбка твоя как у кота сонного-сытого масленая. Бесишь ты его, чокнутая. Сколько раз просил он руководство с тобой смены не ставить, сколько раз сам правил графики, но всё понапрасну было. Ты была в его жизни каждые три дня с девяти утра до шести вечера. Иногда попадалась и в ночные смены, от которых он выть хотел — ночью совсем тихо было, вы наедине оставались и молчание это тягучее, как солёная карамель, лилось через край стакана его терпения. Запах кофе встревал между вами и Наоя этому только рад: лишь бы не вдыхать парфюм твой цветочный. Ты в зале крутилась, пока он кофе варил: всё хорошо, лишь бы в тесном пространстве за стойкой с тобой не пересекаться. Самодостаточное твоё спокойствие и уверенность в себе его коробили даже. Отстранённая, на провокации не поддавалась, а Наоя ведь настолько на себе зациклен, что не может допустить и мысли о твоём искреннем дружелюбии. Ведь гораздо проще верить, что ты его презираешь, чем признать, что ты просто хороший человек. Возненавидь его уже открыто, либо восхитись им. Дай огня пламени, которое дурак сам в себе не может разжечь. ~~~ Под серым фартуком Наои билось сердце. По тебе билось, волновалось. Ему сегодня хотелось так сильно вновь об стенку твоего равнодушия носом потереться, отчуждённости твоей вкусить. А тебя не было. И смена за сменой, наверное, эта уже четвёртая, но почему тебя нет? — Так она же уволилась. — выдал управляющий, поправляя ряд фарфоровых чашек на полке. Наою будто в ледяную прорубь окунули. Он заморгал часто, глупо даже, открывая и закрывая рот. Точно рыба, брошенная на берег внезапной волной. — Как это — уволилась? — Ну, так… Сказала, что не хочет портить атмосферу в коллективе, якобы кому-то она не нравится сильно. Зенин вцепился в полотенце вафельное всей пятернёй, губу до боли закусил. Стакан хрупкий в стекле чуть не хрустнул между пальцами, пока Наоя не одёрнул руку. — И кому же она это не нравится? — И сам не знаю. Не сказала она, проблем не захотела. Жаль, правда? Хорошая же девчушка была. Эх. ~~~~ Звёзды холодные сверху смотрели, смеялись — надо же, смотрите, это же гордый Наоя Зенин идёт под тусклым светом фонарей. Это же Наоя, дурак такой, раз за разом пытается набрать твой номер, но сбрасывает до первого гудка, потому что гордость жалит осой вредной в грудь. И это всё тот же Зенин топчется у двери твоей новой работы, мерит шагами расстояние от входа к безопасной аллее. Смехотворен маршрут позора и трусости — от двери до ближайшего дерева всего лишь десять шагов. И вроде Наоя спрятаться хочет, но будто бы и подойти хочется, что-то в слова для тебя на языке сплести пытается, а что именно сказать — не знает. — Наоя? Что ты тут делаешь? Зенин замер, словно шпион, пойманный врасплох. Себя не сдал, гордо обернулся, холодным взглядом презрения окинул твоё лицо. — Ты перестала приходить на работу. В чём дело? Ох, какое жалкое оправдание. Да, ведь именно чтобы спросить причину пришёл, а не признать, что причиной был он сам. Стыд и срам. — Уволилась. Зенин молчит, но в волнении вдруг вздымается его грудь под белой футболкой. — Из-за меня? Скажи, ты из-за меня уволилась? Так тебе я неприятен был, что не вынесла моего присутствия? Горький смешок звучит больше как насмешка и ты опускаешь глаза. Теребишь в руках ремешок сумки, на носочки балеток смотришь. — Всё не так... Разве это не тебе было некомфортно со мной работать? — С чего ты взяла? — взвился Наоя, наступая на тебя ближе. — Я и словом не обмолвился, что ты раздражаешь меня! Зачем тогда ушла? — Но ты… Я постоянно косячила с тобой и ты делал выговоры. Я путала заказы, била посуду и… — И?! — И я устала чувствовать себя виноватой… Наоя своим ушам не поверил. Он отвёл взгляд внезапно остывший, в пустом, бессловесном монологе зажестикулировал. — Всё не так! Не так это было! — смог выдавить из себя он наконец. — А как тогда? Наоя открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но воздух болью застрял в лёгких. Правда была слишком постыдной, слишком человеческой, не в духе Зенина. Неужели придётся признать свою вину? — Идиотка! Я просто глаз с тебя свести не мог! Пропало. Всё пропало. В твоих расширившихся от удивления глазах он увидел отражение себя — медленно розовеющего, мнущегося, но не растерявшего раздражения. — Что…? — Ты мне нравилась! Довольна? Услышала? Он звучно опускает руки на бёдра, теряется наконец-то. Разве так признаются в чувствах тёплых человеку? Почему бы ему не сказать всю правду такой, какая она есть? Он жмурится, чтобы оттараторить свой ужас в словах. — Я не мог не смотреть, какая ты аккуратная и старательная, я не мог не вдыхать запах твоих духов и мне очень нравилось, что ты была так вдумчива в словах, я не мог не… — Я тебе и вправду так нравлюсь, Наоя? Зенин вдруг в плечах ссутулился. Голос его, надменно-едкий обычно, стал тише. Почему его признание в чувствах звучит, как объявление войны? Почему, если он уже капитулировал пред тобой? — Нравишься… Очень сильно нравишься. Пожалуйста, вернись.