.

Лучше тебе не знать ничего о них, кроме факта, что те, кто всегда живут на изломе, отлично владеют собой и не смотрятся лживо, если хохочут, будто закадровым смехом в ситкоме; что те, кто всегда веселы, и ярко сияют, и выглядят живо — на деле давно пребывают в коме. Словно пьяный таксидермист распорол её прежнюю жизнь одним точным взмахом, вытащил всё живое и набил оболочку соломой. Каждое утро Элисон крутит светлые кудри. Розовый блеск на губах, две капли духов на запястьях, тональник тон в тон, пудра и тушь на длинных ресницах — если выглядеть идеально, со стороны кажется, что всё в порядке. Каждое утро Элисон клеит патчи под глаза. Под красные от слёз, опухшие после бессонной ночи, с сеткой лопнувших капилляров, с синими венами под нижними веками. Это её команда. Это её «Лисы». Это её дыра в груди, оставленная Сетом Гордоном. Каждое утро Элисон симулирует желание жить, надевает самые лучшие шпильки и идёт по дороге из жёлтого кирпича в новый день, совершенно пустой, длинный, ненужный. Каждый шаг причиняет острую боль — она как русалочка, та, что без голоса, — шпильки врезаются в ступни битым стеклом, режут и режут кожу. И постоянно хочется закричать, но — не вскрикнуть. Добрая Бэтси рассказывает, что горе по умершему человеку проживают от года до двух. Но откуда ей знать, как происходит на самом деле, если она всего лишь психолог, а Сет Гордон умер у Элисон? И история про «проживать» кажется издевательством, потому что как можно прожить потерю близкого человека, которого любишь. Вставать по утрам — без него. В экси играть — без него. Жить — без него, и это кажется совсем невозможно. Бэтси старательно рекомендует написать Сету письмо. Можно начать писать тысячу писем, но не сдвинуться дальше страницы, полной строчек со словом «скучаю». Оно большое — это «скучаю» — просто огромное, оно не влезает не то что в письмо, а вообще никуда. И не подобрать слов, чтобы выразить буквами болезненное состояние. «Скучаю» размазано по щекам с чёрной тушью, когда другие Лисы не видят. Спрятано в мокрых всхлипах в подушку. Иногда Элисон кажется, что бухать вместе с Кевином Деем — потрясающая идея. У него так маняще блестят глаза и теряется фокус, что хочется за компанию приложиться к бутылке. Стопка, на самом деле, чертовски маленькая, гораздо удобнее — из горла, крупными глотками, до режущей тошноты. Горько по горлу. Горько в желудке. Горько по бархатной слизистой. Каждое утро без Сета приторно-горько. Но ей совсем, совсем не идут похмелье и головная боль по утрам, а чёртов Эндрю прилип к Кевину клейстером и выгоняет их из подсобки после первой бутылки. Иногда Элисон машет клюшкой, ловит мяч на лету и рефлекторно, без долгих раздумий отправляет его дальше по полю. Тогда яркая доза адреналина разгоняет кровь за секунды, по мышцам проходит приятное напряжение, а воздух поёт и свистит. И Элисон забывает. На тридцать секунд, на минуту, на две, на две с половиной. Но на поле Гордона нет, и размытое спортом воспоминание возвращается снова, а лёгкие устраивают забастовку. Ни вдохнуть ни выдохнуть — всё болит. Будто в её груди поселились опарыши и заживо жрут нежные альвеолы; их тянет выловить, вытащить, придушить. Вот бы порвать свеженьким маникюром рыжую джерси с номером семь, запустить когти под рёбра и сдавить лёгкие несколько раз, задавая рабочий ритм. «Асфиксия». Так и напишут в её некрологе. Кто-то, кажется Дэн, по новому кругу бормочет «дыши», предлагает таблетку от головной боли. Но Элисон не хочет таблетку — она хочет орать и ломать клюшкой челюсти тем, кто продавал Сету наркотики. Замах, разворот, удар — Элисон лупит ворота клюшкой, пока прелесть-Рене отгоняет в сторону Лисов и Ваймака и ждёт, когда она успокоится. Элисон точно не знает, на каких препаратах выживает Миньярд, но готова попробовать тоже. Вдруг после них сгладится боль, а память накроет матовым куполом? Элисон хочет прогнать страшные сны и засыпать раньше двух ночи без мыслей о Сете Гордоне. Но беда: Дэн и Рене караулят её круглосуточно, да и Эндрю не будет делиться. ***** Матчи, учёба, тусовки на выходных. Время тянется вязким гудроном. Нет, ничего не стирает, не лечит — оно просто есть. Будто бы издевается. И горе не исчезает. А оно должно исчезнуть? Элисон сильная, Элисон крутит светлые кудри, делает ставки в спорах и находит слова для разговоров с командой. Дэн и Рене. Мэтт, Кевин Дэй. Дурачок Хэммик. Сложнее всего даются Миньярды, но и их можно терпеть даже без алкоголя. Точно. Есть же ещё один. Элисон не обвиняет. Просто у Элисон всё болит, но она верит, что светлых дней будет больше. Он сидит ровно, послушно, долго. Вздрагивает иногда — когда спонж с каплей тональника прикасается к ссадинам. Часто молчит, что является редкостью, особенно с его тайной страстью много пиздеть на камеры и нарываться. У него на лице — география поражений, боли — личной, моральной, физической — отпечатки падений, старых содранных ран и… взлётов. В нём много боли, безумно много, но он открывает голубые глаза и смело смотрит вперёд. Элисон это нравится. День за днём — пудра, тональник, тушь. Нет, их личную боль нельзя сравнивать, нереально мерить линейкой или подстраивать под лекала. Она разная, но поддаётся гриму, и если её разделить, то становится будто бы меньше. Последний слой пудры ложится на шрамы, скрывая от посторонних глаз. — Готово. — Элисон смотрит на Нила Джостена и прячет свою косметичку. — Пора надирать задницы «Воронам». Теперь я тоже в порядке.