Крылья ее матери

Залы Химринга содрогнулись от тяжелого, хлопающего звука, будто огромные полотнища кожи рвались на ветру. Нолдор вскинули мечи, и сталь холодно блеснула в полумраке, когда на плиты пола из ночного неба рухнула темная тень. Однако на камни опустилась не Тхурингветиль. Гостья выпрямилась, и те, кто стоял ближе всех, замерли в суеверном ужасе. У нее были острые, хищные черты лица, но глаза — чистые, холодные и пронзительные — были глазами Келегорма. Ее волосы, разметанные по плечам, отливали тем же безупречным серебром, что и у принца нолдор, чей род когда-то сиял ярче всех в Амане. — Так вот ты какой, отец, — произнесла вампирша, и в ее голосе, лишенном орочьего скрежета, прозвучала горькая, певучая нежность эльдар. Келегорм медленно поднялся с места, придерживая искалеченную руку. Его лицо побелело, а в памяти вспыхнули те лихорадочные ночи на скале и в бреду Химринга, когда Тхурингветиль шептала ему о единстве и страсти. Мечи братьев уже были у ее горла, но дева-вампир остановила их коротким, властным жестом. — Дайте мне сказать, — твердо произнесла она, глядя прямо в глаза Келегорму. — Мое рождение было скрыто моей матерью от Владыки Тьмы. Она не отдала меня ему, зная, как бы он радовался, заполучив кровь Феанаро в клыкастом теле. Я росла в тенях Ангбанда, будучи его пленницей и его тайной. И я пришла не с пустыми руками. Она полезла в поясную сумку и достала плотный кожаный сверток, обернутый многократно. Когда она размотала его и выронила содержимое на дубовый стол, залу затопило нестерпимое, яростное сияние. Два Сильмарилла, освобожденные от оков Железной Короны, пылали так ярко, что тени в углах Химринга в страхе исчезли. Клятва в сердцах братьев взвыла, требуя немедленно коснуться камней, но все замерли, глядя на гостью. Она же, не издав ни звука, обернулась на север, и в ее глазах отразилась такая страшная, нечеловеческая мука, что даже Карантир отвел взгляд. — Там сейчас Моргот ломает крылья моей матери, — прошептала она, и по ее бледным щекам потекли темные слезы. — Она выкрала их для меня. Она осталась там, в самом сердце ада, чтобы задержать погоню и дать мне уйти. В моих мыслях до сих пор звучит ее крик. Она отдала всё, чтобы я нашла тебя, отец. Чтобы кровь Феанаро вернулась к Феанаро вместе с его наследием. Келегорм сделал шаг вперед, забыв о боли, о Лютиэн и о Клятве. Он смотрел на свою дочь — порождение великой любви и великого проклятия, — и в этот миг тишина Химринга была полна криком Тхурингветиль, который теперь стал их общей ношей. Лютиэн прижав ладони к груди, обратила на Келегорма взгля, полный такого мучительного стыда, какого не знала за все эпохи своей жизни. Свет Сильмариллов, лежащих на столе, показался ей безжалостным пламенем, обнажающим каждую трещину в ее собственной душе. Она видела серебристые волосы гостьи и ту страшную муку в ее глазах, от того, какую цену Тхурингветиль, ее мать, сейчас платит за содеянное. — Я гнала от тебя прочь порождение тьмы, — прошептала она, и голос ее сорвался, став едва слышным в звенящей тишине зала. — Я пела о свете, борясь за твой разум. Но я… Келегорм, посмотри на меня. Моя любовь к тебе оказалась меньше любви вампирши. Она сделала нетвердый шаг назад, словно сияние камней обжигало ее. Слезы застлали ей глаза, когда она перевела взгляд на искалеченную руку мужа. — Я сманила тебя в тот поход, ловя на слове и взывая к твоей гордости, — продолжала она, давясь словами. — А потом я ушла со смертным, обрекая тебя на немыслимые муки. Я прожила счастливые годы в объятиях Берена, пока ты висел на этой скале, выкупая мое право на радость. Даже когда пришло время возвращаться, я все еще колебалась, выбирая между живым тобой и бдением на гробнице. Лютиэн закрыла лицо ладонями, и плечи ее задрожали. Сильмариллы на столе сияли холодным огнем, словно насмехаясь над эльфийской принцессой, чья высокая правда только что померкла перед лицом жертвы существа, которое она считала врагом. — Моя любовь оказалась меньше ее любви, — ее шепот был полон горького, беспощадного признания. — Она предала своего Хозяина ради тебя. Она терпела твою ненависть, грела тебя своим дыханием и кормила в бреду, когда весь мир отвернулся. А теперь она умирает там, отдавая последние силы, чтобы твоя дочь была свободна. Я принесла тебе лишь позднее утешение, но она отдала за тебя всё, что имела. Келегорм молчал, глядя на свою дочь, в чьих чертах теперь отчетливо видел не только свое отражение, но и черты той, что долгие годы была его единственной опорой во мраке. * * * Келегорм сидел на зубчатой стене Химринга, и ледяной ветер севера казался ему сейчас ласковее любого тепла. В левой руке он сжимал кубок, но вино в нем давно остыло, подернутое тонкой пленкой пыли. Сзади, в глубине темной крепости, догорал этот страшный вечер. В одной комнате забылась тяжелым сном Лютиэн. В другой, за толстыми каменными стенами, наконец затихла его дочь. Он провел с ней часы, бессильно наблюдая за тем, как в ее тонком теле бьется чужая мука. Она выбрала покои с окном на север и весь вечер металась у этого проема, судорожно вцепляясь когтями в подоконник. Ее крылья раскрывались, готовые поднять ее в небо, рвануть в сторону Ангбанда, чтобы погибнуть там в безнадежной попытке спасти мать. Она рвалась туда, пока осознание не прибило ее к полу: ее смерть лишь обесценит ту великую жертву, ради которой Тхурингветиль вырвала Сильмарилы. А потом она резко затихла. Келегорм видел, как напряжение покинуло ее спину, и огромные крылья безвольно повисли за плечами, став похожими на старый, разорванный тряпичный плащ. — Ее больше нет, — прошептала она в пустоту ночи. — Крик стих. Келегорм подошел тогда и молча обнял это свое немыслимое, сереброволосое порождение, прижимая ее голову к своему плечу. — Ей больше не больно, — сказал он тогда единственное, что мог предложить в утешение. Теперь, в одиночестве на стене, он перебирал в памяти то, что долгие годы старательно выжигал из сердца. Тхурингветиль. Он ни разу в жизни, даже в самых потаенных мыслях, не назвал ее любимой. Пока она была жива, он видел в ней лишь соблазн темного коварства. С горечью он вспоминал, как она являлась в его сны даже здесь, в Химринге, отравляя покой эротическим мороком. Он помнил тот страшный спор у своей постели, когда она, незримая для других, но осязаемая для него, бросала вызов Лютиэн. Она кричала, что готова отдать ему всю себя вопреки воле Властелина, в то время как эльфийская принцесса приносит лишь холодное сострадание вдовы. Он считал это лишь пыткой, продолжением Ангбанда. Но теперь, когда ее голос навсегда умолк в разуме их дочери, Келегорм осознавал страшную правду: за этим мороком и жаждой крови скрывалось нечто такое, на что в этом мире не отваживался никто. Она кормила его на скале, когда он готов был сдаться. Она грела его своими крыльями, когда даже Валар забыли о нем. Он вспомнил их последний поцелуй перед освобождением — тот самый, за который он так долго себя ненавидел. Тогда он считал это окончательным падением. Теперь он понимал, что это было ее прощанием. Она пошла на штурм собственной судьбы, чтобы украсть Камни и выкупить будущее для их ребенка. Она любила его той любовью, о которой не поют в эльфийских песнях — любовью без надежды на взаимность, готовой стать пеплом, чтобы согреть того, кто тебя проклинает. — Прости меня, — прошептала он в сторону севера, где за горизонтом гасли последние огни его самой долгой и страшной войны. — Прости, что я понял это только тогда, когда тебя не стало.