***

Перед одним из занятий, назначенных на поздний вечер — время, когда библиотека становится особенно пустой, я застал вас с одной из подруг, кажется госпожой Эмбер — миниатюрной брюнеткой, имеющей тягу к аффектированной речи. Вы молчаливо слушали её, занимая стойку регистрации, томно склонив голову на подставленную ладонь, и временами недоверчиво кивали, как бы имея сказать, что польщены этими речами, но не станете верить ни одной из них. Помню, как сейчас, я застыл на входе, не зная куда деваться. В этот момент госпожа Эмбер резко обернулась в мою сторону. И выкинув ладонь, громко — намного громче, чем позволяли правила библиотеки, — произнесла: — Вот и он! Клянусь Архонтом, от этих слов у меня потемнело в глазах, а память возродила все прегрешения, вплоть до помятой накануне страницы энциклопедии. Не знаю отчего, но подумалось, госпожа Эмбер станет сейчас наступать с обвинениями, но вместо этого, она обняла меня за плечи, и вкрадчивым голосом, спросила: — Рамон (она никогда не могла запомнить моего имени), не правда ли, госпожа Минчи, довольно привлекательная особа? Потупив взгляд, я сбивчиво ответил, как может отвечать мальчишка семнадцати лет, накануне изучив несколько томов любовных стихов, — ответил, повторюсь, превознося глубокие вдумчивые глаза, вишнёвые губы, гордый нос, и другие физиономические красоты своей покровительницы. Госпожа Эмбер осталась в восторге. — Иначе говоря, Рамон, — спросила она, — ты считаешь Лизоньку душкой? Я поспешил заверить, что это так. Вы поблагодарили за тёплые слова, но заметили, что это пусть и лестно, но никак не может изменить вашего решения. Тем более ученик уже пришёл, и ни за что, — поверьте на слово (добавили вы) — не променяет урок на поход по магазинам, даже если — снова добавили вы, повысив тон — предложить ему сладости. Он-де не один из тех легкомысленных мальчуганов, готовых воспользоваться любым предлогом, чтобы избежать занятий. — Позволь ему решать, Лизонька. Рамон, — обратилась ко мне госпожа Эмбер, больно стиснув плечо, — вы должны нам помочь. — К вашим услугам, госпожа, — ответил я, поморщившись от боли. — Лизонька приглашена на вечер... — Вернее госпожа Эмбер приглашена, — поправили вы, — но идти туда не желает. — Потому что нет у меня, ни «глубоких вдумчивых глаз, ни вишнёвых губ, ни гордого носа» — парировала она, — а вы, Лизонька, наделены всеми этими поэтическими качествами. — Боюсь, только один Рэйзор видит во мне эти качества. — Так подите на вечер с господином Рэйзором (так вас зовут не Рамон?) и будьте уверенны: всё это станет видимо и для других. Это предложение, в сущности, сделанное без надежды на успех, вы встретили положительно, и добавили, что лучшего шевалье не могли бы и найти во всём Мондштате, но — подмигнули мне — не можете ручаться за его ответ, но очень надеетесь, что не услышите противного. Я не отказал. И после, когда мы покидали библиотеку, и много позже, когда ходили по магазинам, выбирая наряд, и далее, когда вышло дожидаться вас в новом платье, переминаясь возле гардеробной — во все эти моменты я размышлял, почему вы сразу не согласились на предложении госпожи Эмбер? В глубине сердца я тешился мыслью, что сумел повлиять на ваше решение, но принимать это за правду, означало возложить на себя слишком большие ожидания. Оказалось, что и мне нужен подобающий случаю наряд. Госпожа Эмбер взяла издержки на свой счёт, и заплатила за белоснежную рубашку с пышными обшлагами и штанами к образу. Вы нашли его красивым. Я не нашёл возражений, и дело было улажено. Несколько позже, попрощавшись с госпожой Эмбер, вы спросили, не держу ли я обид за этот ваш каприз? — В академии, — пояснили вы, — мне редко выдавалось развлекаться. — Я так и думал. Вы были очень прилежны, госпожа. — Пожалуй, куда меньше, чем ты, Рэйзор, но, да — прилежна. Я заметил, что вы будто бы сожалеете об этом. — Не могу сказать, что это совсем не так. Пожалуй, существуют вещи, сладость которых можно вкушать лишь в молодости — зрелый возраст добавляет им горечи. Мне хочется, чтобы ты познал их, прежде чем продолжать обучение. Это первая и самая главная причина, по которой я согласилась на этот прожект Эмбер. — А вторая причина, госпожа? — Платье, — улыбнулись вы той улыбкой, какую я никогда не смогу забыть. — Оно ведь и правда хорошо смотрится на мне, да, Рэйзор?.. Через два дня, мы встретились в библиотеке, но вместо решения задач и записей конспектов, занимались подготовкой туалетов. Уединившись в тёмном углу, где полки поставлены буквой «г», и образуют укромный уголок, вы шуршали складками платья, пудрили носик и делали что-то ещё, что обычно делают женщины, и что мне неизвестно, а я, быстро справившись со своей рубашкой, дожидался за столиком, переворачивая страницы энциклопедии. Мне попалась тема первых людей, и вспомнилось, как вы говорили, что нынешнее общество превосходят предков чуть больше, чем взрослые превосходят детей. Я как раз размышлял над этим, когда раздался ваш голос: — Рэйзор, ты здесь? — Я всегда здесь, госпожа. — Будь добр подойти. Когда я подошёл, вы стояли повёрнутые спиной с обнаженными плечами. Мягкий свет канделябра придавал коже медный оттенок, и рыжий — лежащим на плечам каскадам. Подол платья удручённо повис на ваших бёдрах, обнажая ложбину ягодиц. Вы попросили меня помочь завязать корсет. В магазине этим занималась госпожа Эмбер, и честное слово, лучше бы она сделала это и тогда, ибо мои руки отказывались слушать, и вы должны помнить, как долго я справлялся с таким лёгким поручением, как вздрагивал, касаясь вашей кожи. Ожидая, вы пытались завязать непринуждённую беседу, рассказывая об ожидающих развлечениях и приглашённых гостях, но думаю, понимали ничуть не хуже меня, какими волнениями было объято существо вашего неискушённого видами ученика. Затягивая шнурочки корсета, я чувствовал кончиками пальцев, как прижимается ткань подушечек к вашим персам, как вздымаются они, словно пытаясь избежать пленения, и поднимаются прижатые в неглубоком декольте. — У тебя отлично получилось, Рэйзор. — заметили вы, когда последний шнурок был затянут, возможно, немного меньше, чем мои нервы в тот момент. — Тебе не дурно? Ты весь красный. — Здесь душно госпожа. Вы повели меня на улицу, где мы и застали подъезжающий экипаж, вместе с госпожой Эмбер на козлах. После непродолжительного обмена любезностями (помните, какими панегириками, впрочем, абсолютно заслуженными, она осыпала ваш наряд?), мы сели внутрь, и кучер, осведомленный о конечной точке маршрута, захлестал бичами. В загородное поместье (приём происходил именно там), экипаж прибыл в половине десятого. Нас провели в просторную, богато обставленную гостиную, уже наполовину заполненную гостями: женщинами в пестрящих драгоценностями одеяниях и мужчинами в щегольских фраках, куда более претенциозными, чем моя рубашечка о двух обшлагах. Многие толпились возле большого камина, другие восседали на креслах, таких огромных, что они без труда могли заменить кровать. Несколько человек занимали игорные столы. — Волнуешься, Рэйзор? Ваш голос вывел меня из созерцания. — Это не положено вашему шевалье. А что же вы? — Волнуюсь за нас обоих. Не скажу, что для этого есть причины, но мне думалось место, куда пригласили Эмбер, будет менее солидным. Не стану возрождать на бумаге все события того рокового вечера, ведь они вам безусловно знакомы, и перейду к моменту, когда толпа лакеев, внесла в гостиную огромный заполненный до краёв чан. Общество разом оживилось. Игроки забыли столы, дамы у камина, закутались в мантильи, стали заинтересованно выглядывать из-за спин спутников. «Что это, что такое?» — звучали в толпе озадаченные вопросы. «Чай» — ответили вы, описав по благоуханию, воцарившемуся в гостиную, букет трав, чем очень впечатлили стоящих рядом гостей. Мужчина рядом осведомился, кивнув в знак приветствия, не госпожа ли Минчи перед ним, и как только прозвучало ваше имя — имя, напомню, вырезанное глубоко в моём сердце — поднялся ещё больший переполох. Всем стало интересно, действительно ли это та самая Минчи, променявшая карьеру в академии Сумеру на захудалую (так говорили) столичную библиотеку. Когда все сомнения развеялись, хозяин вечера просил вас к чану. И пока наполнялась чашечка для дорогой гостьи, я имел возможность рассмотреть его лучше. Тем более вид открывался в профиль. Не слишком высокий, но отнюдь не низкий, с завитыми по моде волосами и живыми глазами, выдающими любознательность, крепкими, но не широкими плечами, подтянутым станом. Не знаю, угодны ли такие дамам, но все смотрели на него затаив дыхание. Двигался он несколько странно. В его движениях не ощущалось плавности, но вместе с тем, каждое из них, наполнялось необъяснимой, почти театральной грацией. Передав вам чашечку чая, он опустился на колени, как перед статуей архонта. — Итак, госпожа Лиза, казнить или помиловать? Как оказалось позже, заваренный в чане чай, являлся трудом его долгих стараний, что не только объяснило мне позже поднявшийся неожиданно ажиотаж, но и присутствие в напитке спиртовых добавок. Это была редкостная дрянь, пойло какое не стали бы предлагать даже в харчевне. Но вы ответили иначе: — Помиловать! — был ваш вердикт. Под овации, он стал осыпать вашу руку поцелуями. Как мне хотелось, чтобы чашка чая случайно пролилась на его мордашку в этот момент! Но ничего подобного не произошло. Несколько смущенная, но ничуть не потерявшая силы духа, вы нашли своего верного шевалье, и поманили ладонью. — А, ученик! — воскликнул Хозяин вечера. — Такой же способный, как и наставница? — Ничуть не меньше — ответили вы за меня. И больше разговор ко мне не возвращался, словно меня не существовало вовсе. Ваше внимание похитили многочисленные гости, а мне только и оставалось что любоваться вами в стороне, такой близкой, но такой далёкой, подобно тому мальчику из сказки, который полюбил звезду, но не сумел до неё дотянуться. Обречённо взирал я, как Хозяин вечера подаёт вам чашечку, и задерживает пальцы на вашей ладони, как бы страшась, чтобы приготовленная им амброзия случайно не пролилась. Остаток вечера я простоял у камина битой псиной, ощущая себя хуже последнего лакея, ибо их кличут, чтобы принести выпить, а меня никто не кликал, и никому не находилось дела до неизвестного мальчика. Ближе к утру, когда гости стали разъезжаться, а чан значительно опустел, Хозяин вечера просил вас на дегустацию куда более сладкого напитка, который, как он выразился, настоялся в его сердце за время общения со столь обворожительной особой, и теперь требовал подачи. Вы согласились, и ушли под руку, скользнув по мне пьяным весёлым взглядом. Я долго пытался понять, что вы вложили в тот взгляд, — расшифровать его, как расшифровывают древний манускрипт, — и теперь спустя многие лета, когда седина припорошила мои виски, и клыки затупились, наконец понял, что искал того, чего никогда не было. Отправляю вам этот ответ на письмо, полученное утром. Надеюсь, теперь вы сможете понять причину моего отказа возвращаться в столицу, и не станете таить обид на вашего бывшего ученика.