Часть 1

То, что эльфы не спят как люди, не значит, что им чуждо все человеческое. Утренняя нега или те вечерние часы, когда дела уже завершены, а сон ещё не пришёл, приятны любому разумному. Октябрьское утро серо и прохладно. Солнце где-то там, за облаками, и еле-еле пробиваются оттуда его лучи, а деревья в Роще горят всеми оттенками алого, оранжевого, жёлтого. Корь не в трансе лежит, смотрит в небо. Облака на нём крупные, плотные, белые и серые. В них читаются формы и образы, знакомые любому приличному лесному эльфу: длиннолапые дикие кошки, застывшие в длинном прыжке; единорог, ставший в свечку; медведь, повернувшийся к наблюдательнице задом; летучая мышь, настолько белая и четкая, что кажется настоящей… Облако в форме летучей мыши облизывает ей нос. — Доброе утро, сестрица Корь, — нежно мурлычет Ликомия, вытягиваясь рядом во весь свой внушительный для эльфы рост. У неё ярко-розовые, ещё сонные глаза, и нос пятачком. — Как прошла твоя ночь? — Тепло. Только, кажется, мне кто-то ногу отлежал… — А, там сестрица… Ликомия цокает языком, шевелит ушами. Она не видит ничего, но ощущает мир подобно летучей мыши. Днём её звучание напоминает Кори заведённые механические часы. — Проказа. И, кажется, её… — она немного наклоняет голову, цокает тише, — круп лежит у тебя на лодыжке. Достать? — Не надо. Щеки коротко касается язык. — Хочешь кушать? — Нет. — А под крылышко? — Под крылышко можно, — Корь сдаётся под напором любви, но делает это с удовольствием. Ликомия теплее, чем остальные, её мех мягче, а перепонка на ощупь напоминает выделанную кожу. И, поскольку близится зима, она ещё пушистее — даже косточка крыла покрыта белой шерстью. Корь обнята, спрятана от холодного ветра в тёплый кокон рукокрыльев. Но она всё равно подхватывает своё шерстяное одеяло, накидывает на них обеих. Ликомия немного ворочается, устраивается, опираясь спиной на стенку гнезда. Где-то под одеялом скрыта и нижняя половина Проказы. Собрать их так, всей пятёркой, сложно. У Ликомии и Оспы куча дел с детьми, Чума предпочитает не вылезать из города, Проказа не любит забираться в гнездо, а сама Корь неделями пропадает в неосвоенной части Рощи, дыша прохладным лесным воздухом. Отчасти по привычке, отчасти, чтобы не видеть изменённые тела сестриц и не завидовать так яростно. Корь хочет погрузиться в Омут перерождения, нырнуть туда рыжей собой, а вынырнуть… Лишь боги знают чем. — Не куксись, сестрица, — шепчет, будто услышав ее мысли, Ликомия, скребёт её плечи коготками. — Всё исполнится, и именно тогда, когда ты этого не ждёшь. — Угу. На небе облака сталкиваются и расходятся, наливаются дождём, темнея, напоминают о грозе. Корь лениво думает, что из гнезда пора уходить. Но у Ликомии тёплая и пушистая грудь, мягкие крылья и успокаивающий голос. — Ты куксишься. — Её чмокают в макушку, ворошат носом волосы. — Ну сестрица, ну чего же ты так. Хорошее утро, весь день впереди, а ещё… Ликомия подозрительно замолкает, часто цокает языком, ворочается и пушит шерсть, напоминая тревожащиеся мягкие часы. Непохоже на неё. Будто бы… — Драгажар, не рассказывай ей. Проказа лежит, будто кошка, поджав под себя ноги. Руки скрещены на груди, увенчанная рогами о трёх отростках голова гордо поднять. Смотрит алыми глазами, чуть кривит губы. — Не рассказывать что? — Корь цепляется за слова не хуже охотничьей собаки. Ликомия будто бы с предупреждением обнимает её крепче. — Неважно. — У Проказы презрения во взгляде на десять эльфиек, превосходство на лице и неуместно трепещущий белый хвостик. Что-то замышляет. — Тебе об этом знать рано. — Раз начали, то продолжайте! — Корь надувает щёки. Постоянно они так. — Ну подожди немножко, хорошая моя, — Ликомия воркует у нее над ухом, успокаивающе лижет его кончик. — Сегодня, наверное, все будет… — Драгажар! Ликомия смотрит на протестующую Проказу, как на капризничающего ребёнка, мягко щёлкает языком. — А ты олень! — не выдерживает Корь. Проказа вскакивает с места, но тут же падает обратно под весом запрыгнувшей на круп Чумы. — Грубо, эльфа-сестрица! — эльфийка-крыса уворачивается от пинков копытами, целует и лапает эльфийскую часть Проказы. — Мы ж тебя не обзываем никак! — Да ты только что меня обозвала! А ей скалятся в ответ. Зубы у Чумы с длинными резцами, ещё и желтоватыми на концах, кожистый крысиный хвост обматывается вокруг оленьей части Проказы. — О-о-о-о… — издевательски тянет Чума, получает, замешкавшись, рогами в бок и слетает с оленя. — О-о-о! Больно, эй, рогатая! — А нечего даль’арил Орлидис на спину прыгать, — поучающе тянет Проказа. — Не доросла ещё. — Хы, а я тебя старше… — Чума лежит на спине, болтает ногами. — А что до тебя, эльфа-сестрица, то готовь жопу — на неё грядет. — В смысле? — Корь заглядывает в жёлтые глаза, но прочитать в них что-то сложно: слишком долго Чума прожила на улице, слишком неохотно показывает настроение. Нет ответа. Чума насвистывает и подкатывается под бок к Проказе, та вытряхивает из шерсти мелкий сор, а Ликомия, кажется, снова дремлет сидя. Поднимает рогатую голову наконец-то проснувшаяся Оспа, широко зевает во весь коровий рот. — А муж где? — медленно спрашивает она, чешет встрёпанную гриву. — Улетел, — мелодично отвечает Ликомия. — Сдрыстнул, — хихикает Чума. — Свалил, — шипит Проказа. — Его тут с утра и не было, — подытоживает Корь. Оспа заглядывает за край гнезда, встаёт, шатко, покачиваясь на пружинящем мху, подходит к Ликомии. — Пусти девочку, — мычит она и достает частый гребень. — А я тебя заплету. Не то, чтобы Корь выпускают, но она сама выскальзывает из рукокрыльев, разваливается звёздочкой на подстилке гнезда. Одеяло у неё на лице согревает и скрывает от мира, заглушая звуки. Сестрицы правы, она тут просто эльфа. Интересно, что грядёт? Неужели муж решил от нее все же избавиться? И это после трёх здоровых детей, после стольких лет вместе? Да быть того не может. Корь думает и думает, а воркование и голоса сестриц становятся громче и восторженнее. Шумят в воздухе крылья, приветственно кричит птица. Тиф вернулся. Тяжёлое тело опускается рядом с ней, проминает мох и пробивает когтем одеяло. Пахнет мокрым пером, медью, сырым мясом и свежими фруктами. Скрипит, скрежещет, активно шевелится. — Корь. — Её живота касаются носом, надавливают чуть сильнее. — Вылезай. Надо поговорить. — Я не… — Пожалуйста. Тиф отходит в сторону, о чём-то негромко говорит с Оспой и Ликомией. — Вылазий! — острое лицо Чумы засовывается под одеяло. — Не боись, бить не будут. Не дождавшись никакого ответа, с неё тянут одеяло, подставляя лицо взглядам и серому небу. — Жена. — Тиф нагибается, ставит её на ноги, зажав зубами воротник плаща. — Есть новость. — Какая? — Она жадно смотрит, стараясь запомнить грубые, хищные, но такие красивые черты, серые перья, рыжие волосы и мощные когти. Может быть, скоро их и не будет… — Готовься. Сегодня вечером опустишься в Омут. И из-за туч выходит солнце.